Гипнотизер
Шрифт:
— У «синоби», а это правильнее, чем «ниндзя», два значения, — сказал Шульман. — Это слово означает «тот, кто прячется», а еще — «тот, кто терпит».
— Терпит?
— Может быть, это самое сложное искусство на свете.
— В одиночку не получается. У меня, во всяком случае.
— Одиноких не бывает.
— Я больше не могу, — прошептала Симоне. — Я рассыпаюсь на куски, мне надо перестать думать, мне некуда идти. Хожу и думаю: «Лишь бы что-нибудь случилось». Могу разбить себе голову или прыгнуть к тебе в постель, только чтобы спастись от этой
Она внезапно замолчала, потом с трудом выговорила:
— Вот так. Это все… прости, Сим.
— Что же ты выберешь? Прыгнуть ко мне в постель или разбить себе голову? — улыбнулся он.
— Ни то, ни другое, — торопливо ответила Симоне.
Потом поняла, как это прозвучало, и попыталась сгладить:
— Я не это хотела сказать, я бы с удовольствием…
Снова замолчала и почувствовала, как быстро забилось сердце.
— Так что? — спросил Шульман.
Симоне встретилась с ним глазами.
— Я сейчас — не я. Поэтому и веду себя так, — просто сказала она. — Чувствую себя ужасной дурой.
Она опустила глаза, почувствовала, как загорается лицо, и тихо кашлянула.
— Мне нужно…
— Погоди. — Шульман достал из сумки прозрачную банку.
В банке ползало что-то вроде крупных темных бабочек, билось о запотевшее стекло.
— Сим?
— Я только покажу тебе кое-что удивительное.
Он поднял банку и протянул ее Симоне. Симоне рассматривала коричневые тельца, пыльцу на крыльях, осыпавшуюся на стекло, мусор, оставшийся от куколок. Бабочки, как копытцами, топтались лапками по стеклу, лихорадочно водили хоботками по крыльям и щупальцам соседок.
— В детстве я думала, что они прекрасны, — сказала Симоне. — Но это было до того, как я рассмотрела их как следует.
— Они не прекрасные, они жестокие, — улыбнулся Шульман, а потом посерьезнел. — Я думаю, все дело в метаморфозах.
Симоне потрогала стекло, коснувшись его рук, державших банку:
— Жестокость — результат превращения?
— Может быть.
Они посмотрели друг на друга и больше уже не думали о разговоре.
— Катастрофы делают нас другими. — У Симоне задрожал голос.
Шульман погладил ее руки:
— Значит, так и должно быть.
— Хотя мне не хочется становиться жестокой, — прошептала она.
Они стояли слишком близко друг к другу. Шульман осторожно поставил банку на стол.
— Эй… — сказал он и быстро поцеловал ее в губы.
Ноги у Симоне ослабели, колени задрожали. Его нежный голос, тепло его тела. Запах, идущий от мягкого пиджака, аромат сна и постельного белья, дивных трав. Симоне словно вспомнила чудесную нежность, когда его рука скользнула по ее щеке, погладила шею. Шульман смотрел на нее улыбающимися глазами. Бежать прочь из галереи больше не хотелось. Симоне понимала, что это всего лишь способ ненадолго забыть о тревоге, тяжко стучавшей в груди; пускай, сказала она себе. Ей просто хотелось, чтобы это продлилось еще немного, хотелось забыть обо всех ужасах. Губы Шульмана приблизились к ее рту, и на этот раз она ответила на поцелуй. Дыхание
— Кто-нибудь может войти, — выдавила она.
— Что будем делать? — спросил Шульман, и Симоне услышала, как дрожит его голос.
Не отвечая, она подошла к нему и поцеловала еще раз. В голове больше не осталось мыслей, Симоне ласкала его кожу под одеждой и ощущала на своем теле его теплые руки. Он гладил ее поясницу, его ладони бродили у нее под одеждой; он провел рукой по ее трусам, почувствовал, как она намокла, застонал и прижал твердый пенис к ее лобку. Симоне подумала: мне хочется, чтобы мы занялись этим здесь — стоя у стены, у письменного стола, на полу, как будто ничто в мире не имеет значения, лишь бы на несколько минут избавиться от ужаса. Сердце быстро колотилось, колени дрожали. Симоне потащила Шульмана к стене, и когда он развел ей ноги, чтобы вторгнуться в нее, она зашептала — скорее, поторопись. В это мгновение послышался звон дверного колокольчика. Кто-то вошел в галерею. Скрипнул паркет, и они расцепили объятия.
— Поехали ко мне, — шепнул Шульман.
Она кивнула, чувствуя, что у нее красные щеки. Шульман потер губы и вышел из кабинета. Симоне подождала немного, опершись на стол и дрожа всем телом. Поправила одежду. Когда она вышла в галерею, Шульман уже стоял у входной двери.
— Приятного обеда, — сказала Ильва.
Симоне ощущала тревогу, когда они молча садились в такси и ехали на Мариагренд. Позвоню папе, поговорю и скажу, что мне необходимо уйти, думала Симоне. При одной только мысли о том, что она делает, ей стало плохо — от чувства вины, от страха и возбуждения.
Они поднялись по узкой лестнице и остановились на пятом этаже. Пока Шульман отпирал дверь, Симоне шарила в сумочке в поисках телефона.
— Я только позвоню папе, — уклончиво сказала она.
Шульман не ответил. Вошел в терракотовую прихожую и скрылся в коридоре.
Симоне осталась стоять в пальто, оглядывая темную прихожую. Фотографии покрывали стены, до самого потолка тянулась ниша с чучелами птиц. Шульман вернулся раньше, чем она успела набрать номер Кеннета.
— Симоне, — шепнул он, — не хочешь зайти?
Она покачала головой.
— Всего на минутку?
— Ладно.
Не снимая пальто, она пошла за Шульманом в гостиную.
— Мы взрослые люди, мы делаем что хотим, — сказал он и налил две рюмки коньяку.
Они чокнулись и выпили.
— Прекрасно, — тихо сказала Симоне.
Одну из стен полностью занимало окно. Симоне увидела медные крыши Сёдермальма и темную изнанку световой рекламы в виде тюбика зубной пасты.
Шульман подошел к ней сзади и обнял ее.