Герои
Шрифт:
Возле штандартов топтались двое часовых – один, обхватив себя руками, а алебарду сунув под согнутый локоть; второй топал в попытке согреться. Меч у него был в ножнах, а щитом он защищался от ветра.
– Идем? – шепнул Бледноснег.
Кальдер поглядел на этих бедняг и задумался о милосердии. Оба не были готовы к тому, что сейчас грозило свершиться. Торчать здесь им едва ли не безотрадней, чем ему, а это само по себе кое-что. Интересно, есть ли у них жены, которые их ждут. Жены с детьми в мягких животах, которые сейчас, может, спят, свернувшись под мехами, и берегут возле себя нагретое для мужа место. Он вздохнул. Стыдно, конечно, что они сейчас не при своих женах, ведь другого случая им не представится. Хотя милосердием не изгнать Союз с Севера, равно как не
– Идем, – кивнул он.
Бледноснег поднял руку и, сидя на корточках, сделал пару жестов сначала в одну сторону, затем в другую. Кальдер не понял даже, кому эти знаки предназначены, не говоря уже об их смысле, но все сложилось как по волшебству.
Часовой со щитом неожиданно зашатался. Второй обернулся к нему и пошатнулся тоже. Видимо, им обоим перерезали глотки. Два черных силуэта бережно опустили часовых наземь. Третий подхватил при падении алебарду и засунул ее себе под локоть. С ехидной улыбкой он корчил из себя солдата Союза.
Из колосьев показалась горстка северян и скрытно устремилась вперед; оружие играло слабыми бликами от вновь проглянувшей из-за туч луны. Не далее чем в двадцати шагах от того места трое солдат Союза барахтались в сорванной ветром палатке. Кальдер закусил губу: представить невозможно, чтобы его людей не заметили на открытом пятачке земли, да еще в свете фонарей. Вот один северянин ухватился за флагшток в попытке его выдернуть.
– Эй! – окликнул его солдат Союза, с легкой растерянностью приподняв заряженный арбалет.
В эту неловкую секунду паузы все затаили дыхание.
– Ых, – вырвалось у Кальдера.
– Черт, – сказал Бледноснег.
Солдат нахмурился.
– Ты кто та…
Он грудью поймал стрелу. Щелчка тетивы не было слышно, но виднелось черное оперение. Встречный выстрел южанина пришелся в землю, а сам он с воплем упал на колени. Это вспугнуло лошадей неподалеку, одна уронила и поволокла по грязи донельзя удивленного конюха. Из-за этого не совладали с палаткой трое солдат: двое одновременно выпустили парусину из рук, и ветер метнул ее прямехонько в лицо третьему. Кальдеру схватило живот.
Ночь с пугающей внезапностью извергла новых солдат Союза – с дюжину, а то и больше, пара с факелами, пламя которых сдувало вбок очередным порывом ветра. Откуда-то справа по ушам резануло эхо высокого воя – там как из ниоткуда вынырнули люди, поблескивая мечами. Во мраке замелькали тени; рыжий отсвет факела выхватывал то чье-то оружие, то руку, то контуры лица. Нельзя даже толком уловить, что происходит; вот факел, судя по всему, вышибло из руки, и уже нельзя разглядеть ничего. Слева вроде как тоже завязалась схватка. Кальдер дергался при каждом звуке. Он чуть не подпрыгнул, когда ему на плечо положил руку Бледноснег.
– Лучше пошевеливаться.
Уговаривать Кальдера не пришлось, он помчался по ячменю, как кролик. Слышны были чей-то вой, смех, ругань, непонятно, свои или вражеские. Что-то просвистело совсем рядом – стрела? Или ветер играет со стеблями? Колосья опутывали лодыжки, хлестали по икрам. Он запнулся и упал вниз лицом, Бледноснег помог ему подняться.
– Да стой ты уже, остановись!
Он как вкопанный стоял во мраке, согнувшись и уперев руки в колени; ребра вздувались как кузнечные меха. Сумятица голосов. Хвала небесам: северяне.
– Они идут следом?
– Где Хейл?
– Мы захватили те чертовы флаги?
– Те гады даже не знали, куда соваться.
– Мертвый он. Схлопотал стрелу.
– Мы их добыли!
– Они таскали вокруг этих своих, черт бы их побрал, коняг!
– Я думал, нам и сказать будет нечего.
– А вот принцу Кальдеру было что сказать.
При упоминании своего имени Кальдер поднял взгляд и увидел, что на него с улыбкой смотрит Бледноснег, держа в кулаке штандарт. Улыбка была примерно как у кузнеца, у которого любимый подмастерье наконец выковал на наковальне нечто, достойное продажи.
Кальдер вздрогнул, почувствовав тычок в бок, и понял, что это второй штандарт, свернутый в рулон. Солдат, сияя под лунным светом улыбкой на перемазанном
– Принц Кальдер?
Тот, что улыбался, снова предложил ему флаг.
Что ж. Если им нужен кто-то для восторгов, зачем же их разочаровывать.
– Нет, я не принц.
Он схватил штандарт, развернул, впервые за всю ночь вынул меч, и воздел его в темное небо с криком:
– Я король драного Союза!
Шутка не ахти, но после ночи, что на них свалилась, и дня, который выдался вчера, солдаты были готовы попраздновать. Поднялся шум, люди Кальдера радостно хлопали друг друга по спинам.
– Всем кричать здравицу его драному величеству! – орал Бледноснег, держа второй флаг с искристо играющей на ветру золотой тесьмой. – Королю, драть его лети, Кальдеру!
Кальдер в ответ лишь скалился. Это было ему по вкусу.
Тени
Твоя августейшая дырка для сранья – правды тебе?
Под насквозь неумелым руководством старых негодяев из твоего Закрытого совета твоя армия гниет. Истрачивается впустую с надменным небрежением, подобно тому, как повеса проматывает богатство отца. Да будь они даже вражескими советниками, вреда интересам твоего дранья на Севере и то было бы меньше. И тебе было бы лучше, что по сути является самым распроклятым обвинением, на какое я только способен. Было бы проще и честнее загрузить людьми корабли в Адуе, сделать им слезливо на прощанье ручкой и попросту пожечь их там же, чтобы ушли на дно залива.
Хочешь правды? Маршал Крой сведущ в своем деле, и ему есть дело до своих солдат, а я от души желаю отодрать его дочь, хотя по одежке протягивай ножки. Его подчиненные Челенгорм, Миттерик и Мид мужественно борются друг с другом за место наихудшего генерала в истории. Я даже не знаю, который из них заслуживает большего презрения – приятный, но некомпетентный дурень, коварный взбалмошный карьерист или нерешительный и вместе с тем двинутый на войне педант. Последний заплатил за свое недомыслие жизнью. При везении за ним последуем и мы.
Правды? А какое тебе до нее дело? У старых друзей вроде нас нет нужды в притворстве. Уж кому, как не мне, ведомо, что ты бесхребетная штафирка, трусоватое самовлюбленное ничтожество, исполненное жалости и ненависти к себе, капризный ребенок, лелеющий свое тщеславие. Здесь и везде правит Байяз, лишенное сострадания и угрызений совести чудовище. Худшее из того, что я видел, с той поры как последний раз глядел в зеркало.
Значит, все-таки правды? Так вот, изгниваю и я. Я погребен заживо и уже разлагаюсь. Если б я не был таким трусом, я бы давно свел счеты с жизнью, но я таков, а потому тешусь, убивая других в надежде, что когда-нибудь, если у меня получится бродить достаточно глубоко в крови, я сумею в ней отмыться. И пока я жду восстановления доброго имени, которое никогда не произойдет, я буду рад поглощать любое дерьмо, какое ты только снизойдешь выдавить мне в рожу из своих сиятельных ягодиц.
Засим остаюсь самым преданным и оболганным козлом отпущения при твоей дырке для дранья,