Герои
Шрифт:
– Ну тогда впредь не совершай другую, что бы ты ни делал, – вставил откуда-то справа Мелкий.
А за ним Глубокий:
– Ты же, я так понимаю, не думаешь завтра участвовать в сражении?
– Ну почему. Подумываю.
В ответ пара тревожно-изумленных вздохов.
– Прямо-таки сражаться? – переспросил Глубокий.
– И именно ты? – углубил вопрос Мелкий.
– Лучше давай делай ноги, и до восхода мы будем в десятке миль отсюда. Нет никакого резона, чтобы…
– Нет, – сказал Кальдер.
Тут и думать не о чем. Бежать он не может. Кальдер десятилетней давности –
– Ох, не советую я тебе, – вздохнул из темноты Глубокий. – Битвы никогда не были хорошей затеей.
Мелкий солидарно поцокал языком.
– Если ты хочешь кого-то убить, то, именем мертвых, делай это, пока он смотрит в сторону.
– Всецело с этим согласен, – сказал Глубокий. – Особенно в отношении тебя.
– Я так прежде и поступал, – пожал плечами Кальдер, – но все меняется.
Кем бы он ни был, он все же последний сын Бетода. Его отец был великим человеком, и нечего придавать его истории трусливое окончание. Скейл, возможно, и дурачина, но у него хватило достоинства погибнуть в сражении. Лучше уж последовать его примеру, чем тоскливо дожидаться, когда тебя загонят в какой-нибудь медвежий угол Севера, чтобы ты там трясся за свою бесполезную, ничего не стоящую шкуру. Но еще Кальдер не мог бежать из-за… Драть их всех. Тенвейза с Золотым, и Железноголового в придачу. Язви его, Черного Доу. Да и Керндена Зобатого с ними за компанию. Опостылело быть посмешищем, зваться трусом. Обрыдло им являться.
– С битвами мы далеко не уедем, – печально заявил Мелкий.
– Тем более что в них мы не сможем за тобой приглядеть, – добавил Глубокий.
– А я этого от вас и не ждал.
И Кальдер оставил их в темноте, а сам, не оборачиваясь, вышел на тропу к Клейловой стене и пошел мимо людей, штопающих рубахи, чистящих оружие, обсуждающих расклад на завтрашний день – по общему мнению, не ахти какой. Поставив ногу на каменный выступ, он радушно улыбнулся печально поникшему по соседству чучелу.
– Взбодрись, – сказал он. – Я никуда не собираюсь. Это все мои люди. Моя земля.
– Чтоб меня, если это не Кальдер Голая Костяшка, принц, расквашивающий носы! – Из темноты вразвалку вышел Бледноснег. – Наш знаменитый вождь вернулся! А я уж думал, мы тебя потеряли.
Возможность этого его, по-видимому, не сильно смущала.
– Да вот, была тут мыслишка дать деру в сторону холмов.
Кальдер пошевелил в сапожке пальцами, наслаждаясь этим ощущением. Отчего-то у него нынче восторг вызывали разные мелочи. Может, такое происходит, когда видишь, что на тебя надвигается смерть.
– Да только в это время года там что-то холодно.
– Ну, тогда погода на нашей стороне.
– Вот и посмотрим. Спасибо, что обнажил за меня меч. Я, честно говоря,
– Я и сам так думал. Да только ты на секунду напомнил мне твоего отца. – Бледноснег поставил ногу на стену рядом с Кальдером. – Вспомнилось, каково оно когда-то было, следовать за человеком, которым восторгаешься.
Кальдер фыркнул.
– Ого. Мне такое отношение не очень привычно.
– Не волнуйся, оно уже прошло.
– В таком случае, я использую каждую оставшуюся мне минуту на то, чтобы его вернуть.
Кальдер вскочил на стену, раскинув руки в попытке удержать равновесие – один непрочный камень вывернулся из-под ноги – и встал, пристально вглядываясь в поля около Старого моста. Там пунктиром горели факелы застав Союза, а другие переливались живой лавиной там, где солдаты переходили реку. Завтра с утра они готовы будут хлынуть через поля и через эту полуразрушенную стенку, сея гибель и глумливо растаптывая память о Бетоде, какой бы она ни была.
Кальдер прищурился, ладонью прикрывая глаза от света костров. Похоже, неприятель воткнул два флага на высоких флагштоках. Они колышутся на ветру, слабо поблескивает золотая тесьма. Странно, насколько они отсюда хорошо видны. Только тут до него дошло, что это сделано специально. Некая демонстрация, нарочитый показ своей силы.
– Именем мертвых, – пробормотал он и прыснул со смеху.
Отец, помнится, говорил, что враг обычно предстает в двух видах. Первый – это непреклонная, неудержимая в своей грозности сила, которую можно только бояться и нельзя постичь. Или же это неповоротливая колода, что не мыслит, не движется, а являет собой тупую мишень, в которую тебе остается лишь выстреливать задуманный план действий. На самом же деле враг – ни то ни другое. Представь, что он – это ты; что он не так уж отличается от тебя ни по уму, ни по глупости, ни по трусости, ни по геройству. Если ты сможешь это представить, твои ошибки будут сравнительно невелики. Враг – это всего лишь горстка людей. И осознание этого облегчает войну. Но оно же ее и усложняет.
Есть надежда, что генерал Миттерик со товарищи не уступают по уму самому Кальдеру. То есть идиоты, каких поискать.
– Ты видел те чертовы флаги? – спросил он.
– Союза-то? – Бледноснег пожал плечами. – А чего на них смотреть.
– Где у нас Белоглазый?
– Ходит по кострам, подбадривает в людях дух.
– То есть на то, что я возглавлю атаку, особо не полагается?
Бледноснег опять пожал плечами.
– Они тебя не знают так, как я. Быть может, Ганзул сейчас распевает песню о том, как ты расквасил нос Бродду Тенвейзу. Это их любви к тебе не повредит.
Может, оно и так, но разбивать носы хоть и сволочам, но своим, недостаточно. Его, Кальдера, люди деморализованы. Они потеряли вождя, которого любили, а заполучили того, который не люб никому. Если еще раз проявить бездействие, скорее всего в завтрашней битве их разгромят. Это если они вообще с восходом выйдут рубиться.
Скейл сказал верно: это Север. Здесь иногда нужно проявлять себя мечом. В темноте понемногу вырисовывались очертания замысла.
– Против нас стоит кто, Миттерик?