Герои
Шрифт:
– Вождь от Союза? Наверно, Миттерик.
– Доу говорил, отчаянный, но безрассудный.
– Безрассудства ему на сегодня, как видишь, хватило.
– Да, в итоге оно у него оправдалось. Люди имеют склонность придерживаться того, что себя оправдывает. Он, я слышал, любит лошадей.
– В смысле, ты об этом? – Бледноснег непристойно вильнул бедрами.
– Может, и это тоже. Но речь сейчас, мне кажется, о предпочтении драться на них верхом.
– Да, коннице здесь раздолье. – Бледноснег кивнул на темный простор полей к югу. – Место плоское,
– Может статься, что и так.
Кальдер в задумчивости поджал губы. Вспомнилось то смятое письмо с приказом. «Мы с моими людьми делаем все возможное». Взбалмошный. Спесивый. Чванливый. Примерно так люди небось рассуждают о нем самом. О Кальдере. Что дает возможность всмотреться в недруга поглубже. Взгляд Кальдера скользнул по этим дурацким флагам – на самом виду, с гордым идиотизмом, будто здесь не война, а танцы в канун солнцестояния. Губы сложились в привычную усмешку.
– Бледноснег. Собери-ка своих лучших людей. Немного, несколько десятков. Чтобы хватало для быстрых слаженных действий ночью.
– А для чего?
– Здесь нам против Союза не выстоять. – Кальдер отбил от стенки непрочно лежащий камень. – И эта вот сложенная крестьянином, спасибо ему, халабуда тоже их не удержит.
Бледноснег показал в улыбке зубы.
– Вот теперь ты мне снова напоминаешь своего отца. А как быть с остальными парнями?
Кальдер соскочил со стены.
– Пусть Белоглазый их всех соберет. Надо кое-что копнуть.
День третий
Не знаю, сколько насилия и резни вынесут читатели.
К вопросу о штандартах
Свет приходил и уходил, меняясь в зависимости от того, как небо драными лоскутами устилали тучи, по своей прихоти приоткрывая блестящий круг спелой луны и снова его пряча, как умная шлюха предусмотрительно показывает на секунду-другую свои прелести с тем, чтобы не угасал аппетит у клиентов. Именем мертвых, Кальдер куда охотнее грелся бы сейчас у умной шлюхи, чем торчал среди сырого ячменного поля, до рези в глазах всматриваясь сквозь хлесткие стебли в тщетной надежде пронизать ночную мглу. Печально – хотя, может, оно и к лучшему, – что к борделям он привычнее, нежели к полям сражений.
Бледноснег выглядел его прямой противоположностью. За истекший час с лишним у него шевелилась только челюсть, медленно пережевывающая ломтик чагги. От этой каменной невозмутимости Кальдер лишь сильнее дергался. Да и вообще от всего. Пугал внезапный скрежет заступов: вот он в нескольких шагах за спиной, а в следующую секунду его уже нет как нет: подхватил и унес порыв ветра. Ветер вообще обнаглел: трепал волосы, издевательски хлестал по лицу, кидал в глаза мелкий сор и промозгло прохватывал до костей.
– Какой паскудный ветер, – посетовал принц.
– Ветер – это хорошо, – возразил Бледноснег. – Скрадывает шум.
Хорошо сказано, досадно, что он сам этого не учел, только, черт возьми, тепла от этого не прибавлялось. Одной рукой он запахивал на груди плащ, а другую прятал под мышкой; зажмурил и один глаз.
– Я ожидал от войны ужасов, но никогда, черт возьми, такой скуки.
– Терпение, – Бледноснег тихо сплюнул и утер с подбородка брызги. – Терпеливость – штука не менее грозная, чем боевое оружие. Я бы сказал, даже пострашней, поскольку немногие ею располагают.
– Воитель.
Кальдер рывком обернулся, нащупывая рукоять меча. Из ячменя возник человек. Лицо его было вымазано грязью, только белела кожа вокруг глаз. Лазутчик. Может, Кальдеру и самому не мешало бы так вымазать лицо. Похоже, этот воин толк в своем деле знал. Кальдер ждал, что заговорит Бледноснег, потом до него дошло, что вождь – это он.
– А, ну да. – Он выпустил меч, сделав вид, что нисколько не удивлен. – Чего?
– Мы в окопах, – прошептал вновь прибывший. – Отправили нескольких парней Союза обратно в грязь.
– Они там, по-твоему, готовы? – осведомился Бледноснег, даже не оборачиваясь.
– Да какое там, – улыбка лазутчика выглядела бледной и кривой. – Большинство вообще спали.
– Самое время убивать.
Хотя можно поспорить, согласились бы с этим убитые. Старый воин поднял руку:
– Ну как, будем?
– Будем.
Кальдер, морщась, полз по ячменю. Злак этот оказался острее, жестче и куда неласковей на ощупь, чем ему представлялось. Прошло совсем немного времени, а руки уже все как есть истерты; не очень помогало и понимание того, что они приближаются к врагу. Что и говорить, Кальдер куда более привычен следовать в противоположном направлении. Чертов ячмень. Когда вернется обратно цепь отца, надо будет издать закон, запрещающий выращивать эту гадость. Только мягкие злаки, под страхом… Он в сердцах вырвал перед собой пару щетинистых колосьев и замер.
Менее чем в двадцати шагах упруго трепетали на флагштоках штандарты. На обоих вышито золотое солнце, поблескивающее в свете десятка фонарей. Следом пятачок лысой топкой земли, защищая которую погиб Скейл – полого идущий к реке склон, кишащий лошадьми Союза. Сотни тонн крупного, лоснящегося, угрожающего вида конского мяса – и это, судя по прерывистому свету факелов, еще не предел: коней прибывало все больше и больше; под испуганное всхрапыванье и ржанье толкались в темноте крупы, цокали по плитам моста копыта. Хватало и людей: они окриками направляли лошадей, летали по ветру приказы. Все к тому, чтобы как следует подготовиться к атаке и через несколько коротких часов втоптать в землю Кальдера с его ребятами. Мысль об этом уюта, скажем прямо, не прибавляла. Потоптать, оно конечно слегка и можно, но куда лучше, если ты сидишь в седле, а не лежишь под тяжелыми, убийственными копытами.