Герцогиня Эмили
Шрифт:
Истерика длилась недолго. Тело, истощенное болезнью и потрясением, быстро выдохлось. Осталась пустая, леденящая ясность. Как после похорон.Всё. Точка. Дальше — только вперёд.
Именно тогда я и услышала тихий всхлип. Сюзи. Она не спала.
— Сударыня? Вам плохо? — ее голосок дрожал в темноте.
— Нет, Сюзи. Всё в порядке. Просто… темно.
Наступила пауза. Потом скрип соломы, и ее голос послышался ближе, с края кровати.
— Вы… вы очень изменились. После лихорадки.
В ее тоне был не страх, а жалость и какое-то наивное восхищение. Для нее
— Лихорадка многое меняет, — честно сказала я. — Сюзи, расскажи мне то, что не успела днём. О нём. О герцоге.
И она рассказала. Обрывками, путаясь, с огромными глазами в темноте. Не столько факты, сколько слухи, страхи, обрывки разговоров, подслушанных у ключницы. «Герцог Лоренц… он страшный. Говорят, на войне он одного предателя собственноручно… но солдаты его обожают… он редко в замке, всегда на границе… замок у него мрачный, холодный, экономка всех замучила… а управляющий, он строгий, но справедливый…»
Это была мозаика из предрассудков, страхов и крупиц правды. Но даже этого хватило, чтобы картина стала чуть четче. Не муж, а функция. Не дом, а крепость. Не семья, а иерархия.
Утро пришло не резко, а прокралось серой, бессонной полосой в окно. Я не чувствовала себя отдохнувшей. Я чувствовала себя приговорённой, которая выучила наизусть обвинительное заключение и теперь готова выслушать приговор.
Сюзи, красноглазая, но уже суетливая, принесла завтрак. Овсяная каша безвкусная, трава вместо чая. Я ела механически, ощущая, как слабость в теле медленно отступает, уступая место новому чувству — целенаправленной, холодной ярости. Не на этот мир, а на свою беспомощность в нем.
— Сударыня, сегодня… сегодня приедет управляющий его светлости. За вами.
Слова Сюзи вернули меня в реальность. Приговор будет оглашен сегодня. В виде брачного контракта.
— Хорошо, — сказала я, отодвигая пустую миску. Голос звучал ровно. — Спасибо, Сюзи. Помоги мне одеться.
Платье, которое она принесла, было простым, из грубоватой шерсти, но чистым и поношенным до мягкости. Я изучала каждую деталь: крой, застёжки, ткань. Ценные данные о местном производстве.
Потом пришла она.
Крессальда вошла без стука, как хозяйка. Её платье было темнее моего, плотнее. Её глаза, цвета потускневшего олова, скользнули по мне с головы до ног — быстрая, унизительная инвентаризация.
— О. На ногах. Чудо, — её голос был ровным, безразличным. — Ты выглядишь приемлемо. Для того, что ты есть. Запомни, сегодня ты должна вести себя как тихая, благодарная мышь. Никаких истерик. Никаких глупых вопросов. Ты — товар, который я продала. И товар должен быть надлежащего качества: целый, молчаливый и послушный. Поняла?
Я не ответила. Просто смотрела на неё. Не со страхом Эмили, а с холодным, аналитическим взглядом постороннего наблюдателя. Я изучала её мимику, жесты, слышала фальшь в этой демонстративной грубости. Она боялась. Боялась, что я сорвусь, наделаю скандала, и сделка расстроится. Её власть заканчивалась сегодня, и это её бесило.
Моё молчание, видимо, её разозлило больше,
— Ты хоть понимаешь, какую милость я тебе оказала? Герцог! Да ты должна на коленях ползать и благодарить! Благодаря мне твоё жалкое имя теперь будет вписано в одну из древнейших родословных королевства!
«Благодаря тебе меня продали, как корову на рынке», — промелькнуло у меня в голове. Но я промолчала. Спорить с ней было нерационально.
Внизу послышался стук в главную дверь, затем приглушённые голоса. Сюзи, бледная как полотно, прошептала:
— Он здесь. Управляющий его светлости.
Мое сердце, чужое сердце, ёкнуло. Момент истины.
Мы спустились в крохотную, обшарпанную гостиную. У камина, в котором тлело всего два полена, стоял мужчина.
Он был таким, каким, по моим представлениям, и должен быть идеальный управляющий: немолодой, лет пятидесяти, с сединой у висков, одетый в тёмный, строгий кафтан без излишеств. Его поза была собранной, но не напряжённой. В руках он держал плоский кожаный футляр. Его лицо, с тонкими губами и внимательными глазами цвета старого железа, было непроницаемой маской вежливости. Он поклонился, когда я вошла — ровно настолько, насколько того требовал этикет, не больше.
— Герцогиня, добрый день, меня зовут Томас Мартин — его голос был низким, спокойным, лишённым каких-либо эмоций. — Позвольте выразить сочувствие в связи с вашей болезнью. Его светлость герцог Лоренц фон Адельберг поручил мне сопроводить вас в его замок. Надеюсь, дорога не будет для вас излишне утомительной.
Он говорил со мной как с официальным лицом, с титулом. Не как с человеком. И в этом была странная… безопасность. Здесь не было личного. Только деловые отношения.
— Благодарю вас, господин Мартин, — я ответила, удивляясь собственному умению подобрать нужные, нейтральные слова. — Я готова.
Крессальда фыркнула, но тут же взяла себя в руки.
— Да, да, она готова. Контракт, надеюсь, в порядке?
Томас открыл футляр и извлёк несколько листов плотного пергамента, скреплённых шелковой лентой и сургучной печатью. Печать с каким-то хищным птичьим профилем. Скорее всего это был герб Адельбергов.
— Всё в полном соответствии, госпожа Ланген, — он протянул документ мне. — Его светлость просил, чтобы вы, герцогиня, ознакомились с документом лично перед отъездом. Для ясности.
Крессальда нахмурилась, явно не ожидая такого. Она, видимо, думала, что всё уже решено без моего участия. Я взяла пергамент. Листы были тяжёлыми, шершавыми. Чернила — густыми, чёрными. Я развязала ленту и начала читать.
Мир вокруг перестал существовать. Я читала не как напуганная невеста, а как юрист, проверяющий договор о поглощении компании.Мой навык. Я выхватывала суть, отсекая витиеватые юридические обороты.
Сторона А (Лоренц фон Адельберг, герцог) обязуется:
Оплатить стороне Б (Крессальде Ланген, опекунше) единовременную сумму в размере… (сумма, от которой у меня перехватило дыхание — за эти деньги в этом мире, судя по обстановке, можно было купить небольшое поместье).