Генетик
Шрифт:
— Черта с два! — отмел предложение Макрицын. — Яправду говорю и ничего объяснять не буду! Это ты у меня прощения должен просить и во всем честно признаться! А потом еще и у Велика попросить прощения и вылечить его!
— Вот как?
— Да, так! Ты вор — мою идею украл и для себя использовал!
Сидевший до того молча Кемберлихин вмешался в разговор:
— Еврухерий, ты перегибаешь палку. Обвиняешь человека в тяжком грехе, а сам голословен. Подозреваю, ты не в состоянии привести какие-либо конкретные аргументы в пользу выдвинутых упреков. А в таком случае все сказанное тобой в адрес Аполлона Юрьевича звучит
— Эх, Федор Федорович… Я думал, хоть вы порядочный человек, а вы…
Друг Ганьского не дал ясновидящему договорить:
— Понеслось, поехало… Выходит, все мы тут непорядочные, кроме тебя. Думаю, тебе лучше удалиться, Еврухерий. Немедленно! Чтобы окончательно не убить во мне остатки того уважения, которое я к тебе испытывал. Но сначала принеси Аполлону Юрьевичу извинения!
— Вот уж хрен! — выпалил Макрицын. — Вы, я вижу, тут заодно! А еще ученые, интеллигенция, институтов поназаканчивали… Топить вас надо в поганом болоте! Правильно великий Лемин сказал про вас.
— Что же он сказал? Крайне любопытно узнать. Просвети нас, не сочти за труд, — сохраняя поразительное спокойствие, произнес Ганьский.
— Да хватит вам прикидываться, сами не хуже меня знаете, — с презрением бросил ясновидящий. — А если не знаете, но интересно, возьмите и почитайте.
— Спасибо за совет, — буркнул Кемберлихин.
Макрицын резко повернулся и направился к выходу.
После его ухода Ганьский и его друг еще долго о чем-то говорили, но что они обсуждали, осталось неизвестным.
Вараниева все больше волновала проблема, которая рано или поздно должна была появиться: Ганьский не вечен! Что будет с Великом, если с ученым что-либо случится или он просто умрет? Ребенку десять лет, а Аполлон уже немолод. Пока он не жалуется на здоровье, но как говорится, все под Богом ходим. Неужели благополучие Велика закончится со смертью Ганьского? Можно ли что-нибудь сделать, чтобы развязать, а если потребуется, то разрубить этот самый узел, связавший воедино ученого и ребенка?
Подобные мысли не давали покоя председателю. Он часто и подолгу говорил на эту тему со Шнейдерманом. Боб Иванович придерживался своей точки зрения. А именно: необходимо искать альтернативу. Но где? К кому обратиться? Ни один ученый, ни одна клиника в мире не проводит этиологической терапии. Только социальную адаптацию. За десять лет Виктор Валентинович в совершенстве овладел медицинскими терминами, проштудировав множество медицинских изданий: учебники, справочники, монографии, журналы. Но впереди вырисовывался тупик, выбраться из которого никакой возможности Вараниев не видел.
Несколько раз за эти годы звонил Зайцевский с предложением своих услуг. Однажды даже напросился в гости и явился вместе со своим другом профессором Графкиным, по-прежнему работавшим в Детском пищеварительном институте. Когда визитеры вошли в новую квартиру Вараниева, интерьер и обстановка произвели впечатление.
— Финны работали? — первым делом спросил Зайцевский, на что Виктор Валентинович ответил уклончиво:
— Кто их знает, я с бригадиром дело имел.
Графкина ни квартира, ни отделка, ни планировка не заинтересовали. Его вообще квартиры не интересовали. Потому что профессор с помощью нескольких браков удовлетворил свои жилищные амбиции и теперь проживал на
— Дезинфекцию регулярно проводите? — поинтересовался у хозяина Графкин.
— Не совсем понимаю ваш вопрос, — ответил Виктор Валентинович. — Насколько знаю, дезинфекцию делают, когда в квартире заразный больной.
— Вы напрасно так думаете! — возразил профессор, попутно впрыснув себе в нос какую-то дрянь с запахом формалина. — Микробы есть везде, и с ними необходимо вести постоянную борьбу. Тем более, к вашему сведению, они тоже не теряют времени даром — видоизменяются, переходят на комбинированные пути распространения.
Вараниев позвал гостей в гостиную. Осмотрев Велика, Зайцевский констатировал полное отсутствие у ребенка каких бы то ни было признаков «синдрома попугая», но глазные яблоки показались ему желтоватыми. Затем профессор Графкин, надев перчатки, виртуозно провел перкуссию и пальпацию, определив печень ребенка в нормальных границах и спокойной. После этого Зайцевский очень подробно стал расспрашивать председателя о развитии и здоровье ребенка за прошедшие годы, а Антон Ильич отправился в ванную — проводить свои обычные профилактические антибактериальные мероприятия.
Вернувшись в гостиную, Графкин застал такую картину: огромный живот коллеги летал по комнате, увлекая за собой не менее впечатляющих размеров голову, прикрепленную к туловищу короткой шеей. Зайцевский был сильно возбужден и извергал поток слов:
— Попавшись на удочку проходимца, вы упорствуете, как несмышленое дитя, не соглашаясь с доводами ученого, профессора, признанного авторитета, автора научных работ и заведующего профильной кафедрой! А негодяй, подло используя ваше горе, болезнь вашего ребенка, морочит вам голову! И при этом вы хотите меня убедить, что не имеете никаких контактов с Ганьским! Я читал его жалкую статейку, опубликованную в малоизвестном британском медицинском журнальчике для домохозяек и любителей жареных фактов. Полный бред, чушь собачья, ничего конкретного! С научной точки зрения меня не интересует, но я уверен, что описанный в ней случай — случай именно Велимира, и я не понимаю вашего намерения скрыть данный факт от меня. Не упрямьтесь, скажите мне, что вводил этот прохиндей ребенку, и я попытаюсь разоблачить его псевдонаучную гипотезу. Вы всегда сможете рассчитывать на дружеское плечо самого известного в мире специалиста по «синдрому попугая»! Не теряйте времени, ведь может быть поздно: недоученный авантюрист погубит мальчика. Говорите же!
Вараниев по-прежнему утверждал, что его с Ганьским связывают только приятельские отношения:
— Ну, бывает, заскочу раз в три-четыре месяца в шахматишки побаловаться.
Зайцевский, поняв, что ничего не добьется и зря потерял время, оставил квартиру председателя. Но напоследок со словами «Уверен, что вы одумаетесь!» все же дал номер своего домашнего телефона.
Подошли дни визита к Ганьскому. В первый из них, как обычно, ученый произвел забор крови. На следующий день Велик с утра пребывал в приподнятом настроении: накануне Вараниев пообещал взять его с собой в выходные на рыбалку. В одиннадцать утра председатель с ребенком были уже у ученого. Процедура прошла рутинно, заняв, как обычно, не более трех минут.