Генетик

Маев Анатолий

Евгений Иванович начинал карьерный рост с освобожденной должности комсорга Института копченостей и деликатесов, затем работал вожаком коммунистов на Заводе копченостей и деликатесов специальной предназначенности. Показав себя с самой лучшей стороны, был переведен в Министерство дефицитных продуктов питания, где трудился в парткоме завсектором осуждения идеологически чуждых элементов.

Мужчина и женщина были похожи и внешне: серые глаза, маленький рот, оба худощавые, седые. Их уши были оттопырены, а подбородки тяжелы. Носы Ромашкиных

постоянно были красными, только нос Евгения Ивановича был с трудом различим, Евгения же Ивановна обладала тонким и очень большим носом с дугообразной переносицей. А еще она была на полторы головы выше.

Чета стариков весьма трепетно относилась к Велику, даже баловала его. Когда ребенку исполнилось три года, Евгений Иванович начал читать ему основные работы экспоната, находящегося в Мумияхране. К семи годам некоторые из них Велик знал наизусть, хотя не понимал, о чем идет речь. Воспитатель не огорчался, уверенный, что понимание придет с годами.

Евгения Ивановна учила мальчика правильному русскому языку, развивала хорошие манеры поведения, прививала любовь к живописи. В результате ее стараний Велик научился рисовать крейсер «Аврора», броневики, красноармейцев с винтовками, тачанки, гвоздики… Много времени воспитатели тратили на рассказы о жизни Великого Вождя.

Историю рождения ребенка Ромашкины не знали, и им было очень любопытно, зачем Вараниев регулярно возит Велика к доктору. Мальчик знал, что дядя Аполлон колет ему витамины, которые укрепляют организм, а старики недоумевали, почему нельзя заменить уколы таблетками.

После незначительного инцидента с медсестрой в начале лечения Вараниев с ученым решили, что вовлекать в процесс посторонних лиц опасно. А посему Аполлон Юрьевич стал делать все сам: забирал кровь, изготавливал препарат и вводил его.

Встречам с Ганьским Велик был рад, хотя знал, что получит укол в мягкое место. Ученый знакомил ребенка со всякими интересными фактами, которые порой вызывали шок у воспитателей. Так, например, однажды Велик сообщил им, что есть животные и люди, а есть Бог, в другой раз изъявил желание почитать Библию. Ромашкины доложили председателю, и тот остался очень недоволен. За пару дней до очередного визита он сильно призадумался: «Общение ребенка с Ганьским ни к чему хорошему не приведет. А может, и не нужно лечение, если столько лет ребенок в порядке? Какие цели преследует Ганьский введением препарата? За семь лет не взял ни рубля сверх оговоренного миллиона, значит, не корыстные. Но ведь что-то же им движет! Что? Почему он ни разу не спросил о родителях? Почему не удивляется, что я один вожу к нему ребенка? Научный интерес? Ерунда! Ничего не понимаю…»

Председатель вынул из тумбочки записную книжку, нашел и набрал номер профессора Зайцевского.

— Здравствуйте, Николай Сергеевич. Это Вараниев Виктор Валентинович. Я был у вас на приеме с мальчиком лет семь назад. Ваш диагноз был «синдром попугая». Хотелось бы проконсультироваться у

вас снова.

— Хорошо! Приезжайте завтра с утра.

Вараниев не мог четко объяснить, зачем позвонил Зайцевскому. Какие-то… путаные, совершенно разные и не связанные между собой мысли мелькали в его голове. Он еще не знал, чем будет мотивировать свой визит, но ехать решил твердо.

И вот председатель с Великом вошли в кабинет.

Не успел посетитель поздороваться, как Зайцевский театрально всплеснул руками:

— Ну как же, я вас помню! Прекрасно выглядите, уважаемый! Я бы даже сказал, помолодели. Итак, с чем пожаловали? Проблемы с ребенком? Слушаю вас внимательно.

— Да, я бы хотел поговорить с вами о мальчике, — со всей серьезностью сообщил председатель.

— Вам следовало привезти ко мне больного ребенка. Ябы его осмотрел, дал ценные рекомендации. С моим-то опытом…

Вараниев медлил с ответом, не зная, что сказать. Заметив это, Зайцевский встал из-за стола, двумя гигантскими шагами молниеносно перенес свое тело, состоящее как бы из огромного живота, увенчанного непропорционально большой головой, к стулу председателя.

— Понимаю, понимаю… Что, совсем плохой? Агрессивен? Буянит?

Вараниев молчал.

Профессор вернулся за стол и нажал кнопку на боковой его стороне. Не прошло и пяти секунд, как в кабинете появилась сотрудница.

— Ингрид Францевна, заберите ребенка.

— На госпитализацию или обследование?

— На то время, пока я буду беседовать с Виктором Валентиновичем.

Как только дверь закрылась, Вараниев обратился к профессору:

— Ребенка только что забрала ваша помощница.

Завцевский рассмеялся:

— Ну да. Но я имел в виду больного ребенка.

— Это он и был.

Опираясь на стол двумя руками, профессор привстал.

— Тот самый, которого я консультировал и которому поставил диагноз «синдром попугая»?!

— Да.

Зайцевский медленно опустился в кресло:

— Но ведь дети с таким диагнозом в ста процентах случаев имеют характерное лицо… То есть вы утверждаете, что мой диагноз был ошибочным?

— Я не знаю. Я не специалист, — ответил Вараниев.

— Кто-нибудь лечил ребенка? Кто-нибудь консультировал?

— Никто не лечил, — уверенно, не дрогнув ни единым мускулом на лице, обманул Виктор Валентинович. — Аконсультация была. Его Аполлон Юрьевич Ганьский осматривал.

Зайцевский подпрыгнул в кресле, но огромная масса тела быстро и уверенно опустила его вниз.

— Как вы могли попасться в лапы этого выскочки?! Представляю, какие деньги он с вас содрал…

«А ведь профессор прав!» — хмыкнул про себя председатель, но ответил так:

— Очень небольшие.

— И что же он вам порекомендовал, этот возомнивший себя гением недогенетик-недохимик?

— Он сказал, что диагнозы профессора Зайцевского обсуждению не подлежат, — более авторитетного мнения быть не может.