Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
А богатырь щурился и улыбался.
Мокей постарался изобразить смешное лицо, весело хлопал губами и делал замысловатые фигуры пальцами: хотел добиться особого расположения Русакова-младшего. Но тот, как назло, отвернулся от Мокея и захныкал…
— Я к нему в дружбу навязываюсь, а он?..
Мокей засмеялся, умилился. Поздравил Надю:
— С прибавлением вас, соседушка, с прибавлением…
Марья Русакова ждала Остроухова. Одногодки они со Степаном. Вместе на фронт пошли…
Остроухов появился после обеда. В горнице было несколько человек, главным образом соседи по улице.
Остроухов поднял взлохмаченную голову, взглянул на всех горящими, с лихорадочным блеском глазами. Ему подали стакан водки. Опрокинул быстрым движением и, не закусывая, медленно пошел из дому. Его пытались остановить, упрашивали побыть еще.
— Не надо, не хочу, — сказал Остроухов и ушел от Русаковых.
Потом рассказывали, что на выгоне, сидя возле кузницы, Остроухов плакал и жаловался на свою судьбу. Лучше бы он остался там, а Степан был бы жив.
— Я Степана вот этими руками захоронил, а тут за мною охотятся, как за зверем… А почему я такой? — плакался Остроухов. — У меня не осталось внутри ничего живого, все сгорело там, на фронте…
Кузьма Староверов тоже пришел к Русаковым. Пока был Остроухов, он стоял в сторонке. Потом выбрал момент, подошел к Марье и сказал ей:
— Ты уж прости меня, старика, если что было между нами не так…
Марья поднесла ему стакан водки, и он, крякнув, выпил.
— А ведь как я огородил Русаковым палисадник-то, так с тех пор и стоит. Много воды утекло. Много… — неожиданно сказал дорогой Кузьма жене. — Старимся. А как ни старимся, Марфа, старого не позабыть.
Ахнула Марфа.
— Что с тобою сегодня случилось, Кузьма?
— Ладно зенки пялить! — рассердился Кузьма. — Аль не слышала, что сказал тебе? У каждого свое на роду счастье…
Допоздна тянулись цепочкой люди по Майской к дому Русаковых. И долго в доме под железной крышей, что у проулка на выгон, горел свет.
56
В райкоме Батова ждал Синягин. Из короткого и натянутого в общем-то разговора Михаил Федорович узнал, что на днях прибудет первый секретарь для участия в работе бюро райкома. Синягин тут же уехал, захватив с собой Волнова.
С Волновым отношения у Батова не изменились. Волнов держался свободно, спокойно решал с Батовым любые вопросы. Михаил Федорович тоже относился к нему без претензий. «Что ж, человек должен отстаивать свои взгляды и свои позиции, если убежден в их правильности», — думал он.
С Волновым Батов работал не один год, и ему казалось, что деловое в районном агрономе преобладает. Понимая сложность тогдашней обстановки, он отлично разбирался в природе действий Волнова, когда тот был начальником управления.
Сейчас Батов старался разобраться в Волнове —
Но дело в том, что это была точная характеристика Волнова.
При этой мысли Батов глубоко вздохнул: но ведь ему незачем приписывать Волнову лишнее…
«Тем не менее, Михаил Федорович, ты всегда отличался неторопливостью в этих делах, — говорил сам себе Батов, — подожди со своими выводами, не спеши. Семь раз отмерь…»
Сегодня утром Батов шел на работу пешком.
Когда Батов не должен был ехать в колхоз, он всегда ходил пешком. Утренний моцион.
В такие утренние часы легко думалось.
Батов думал о том, что люди недосыпают, мучаются, работают в поте лица, устают жутко. А в общем, делают сезонное дело. От посевной до посевной. От уборки до уборки. Тысячу мелких, порой никчемных дел. И, если задуматься над этой работой, у многих бездумна она, неперспективна, надоедлива до чертиков. Мотается человек год, два, а подведи итог — подводить-то и нечего. Исполнитель толковый… Вот и все. С годами такие люди уже не могут принести хозяйству пользы. В никчемных дорогах растеряли, что было, что мечталось, чего хотелось. Потускнели замыслы. Хорошо, если еще что-то теплится в человеке? А если остался один гонор?
В воскресенье утром приехал Еремин в сопровождении Курденко. До обеда сидели в райкоме. Еремин — мрачный, малоразговорчивый.
— Дожди съели область, — как-то обронил секретарь обкома, перелистывая донесения из районов. Эта крылатая фраза моментально облетела всю область. За нее зацепились некоторые районные руководители. Дожди, мол, перепутали все карты.
Еремин вызвал секретарей райкомов из соседних районов. На вопросы секретаря обкома о положении дел отвечали вяло, виновато улыбались, мол, всему мешают дожди: «Льют и льют… Что с них возьмешь».
— Небось ночи не спишь, из машины не вылезаешь, — спрашивал Еремин с некоторой иронией, — из машины не вылезаешь, все по колхозам… а воз и ныне там.
— В машине и сплю, — согласился секретарь, не понимая Еремина, — а что поделаешь?
— А ты, Батов, как? — опросил Еремин Михаила Федоровича.
— И я в машине.
— Ты тоже в машине, а у тебя прирост! У тебя, выходит, какая-то особая машина? Ну-ка подскажи нам, как это у тебя получается. Вот за неделю, несмотря на ливень, вон как махнул! Как ты это сумел?
Трудно было понять, шутит Еремин или говорит всерьез.
— И у нас была заминка, — ответил негромко Батов. — Председатели начали капризничать. Вроде и выгодно скорее хлеб вывезти, хорошие деньги, и — боязно. И дождик расхолодил, конечно. Послал на элеватор Романова. Затем сам приехал. А там почти все председатели. Мнутся, ждут, что им скажут. Вот что, говорю, сами решайте, сами судите, как быть. Вы — хозяева, в ваших руках вся политика. Собирать бюро не будем — не к чему! Вот так потолковали. С утра хлеб понемногу пошел.