Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
А комбайн Шелеста, окутанный облачком пыли, медленно плыл в потемневшем море пшеницы. «Попробуй теперь догони Аркашу. Он знай жмет».
И вдруг он уловил, что комбайн Аркашки не работает на нужных оборотах. Иван стал следить за движением машины. Но вот комбайн остановился. «Видно, и у Шелеста бункер полон».
Аркашка, размахивая руками, шел ему навстречу. Небо над ним было чистое, голубоватое, хорошо промытое дождями. Такого неба ждали. И конечно, все радуются ему, веря, что сегодня будет много убрано пшеницы. Иван размечтался так, что поймал себя на мысли
Подошел Шелест.
— Отдыхаешь?
— Нет, дрова колю.
— У меня полон бункер, — в сердцах бросил Аркашка. — Я уж половину высыпал на землю.
— Я не заведую током, я не Шапкин, — буркнул Иван. — Видишь — сам загораю. Мне на тебя кричать надо.
— Почему же?
— Ты член партбюро.
Шелест хотел что-то сказать, но промолчал. Потом, махнув рукой, пошел к своему комбайну. Иван крикнул ему вслед;
— Пойду на ток, позвоню Чернышеву.
На току Шапкина не было. Весело фыркали за ворохами зерна девушки, расположившись на обед, а в тракторной избушке почесывался во сне сторож.
— Ишь, какая здесь тишь да благодать, — удивился Иван, — будто и не уборка.
Иван позвонил в правление, попросил разыскать Чернышева. Председатель, узнав о простое комбайнов, сразу вышел из себя.
— Куда смотрит Шапкин, черт бы его побрал! Сейчас я сам приеду!
— Если с машинами — пожалуйста. А так ни к чему. Шелест уже ссыпал на землю.
— Зерно на землю! — почти простонал Чернышев. — Голову сверну этому Шапкину! — и бросил трубку.
Чернышев приехал на полуторке. Вскоре появился на своей рыжей лошаденке и Шапкин.
Председатель кинулся на него, как на заклятого врага.
— Это что ж? Что это такое — спрашиваю тебя? Машин нет, зерно на земле, комбайны стоят!
— Мост через овраг прохудился. Чиним, — чуть слышно лепетал Шапкин.
— А объезд зачем, чертова голова?
Шапкин молчал.
— Ох, икнется тебе, заведующий током, — укоризненно покачал головой Чернышев.
Иван, освободив бункер, на полном ходу въехал в густой массив пшеницы. Чернышев сел вместе с шофером, и автомашина медленно шла за комбайном. Иван изредка оборачивался и каждый раз видел хмурый взгляд председателя.
…В этот день Иван работал до глубокой ночи, пока не выпала обильная роса. Когда он слез с комбайна, то с трудом держался от усталости на ногах. Давило в плечах, ныло в суставах. Дошел до межи, встал на колени и уткнулся лицом в мокрую траву. Ласковая, прохладная земля, полная одурманивающих запахов, словно вбирала в себя человеческую усталость. Иван долго лежал, разбросав руки в траве. А когда поднялся, усталости как не бывало.
34
С горы, на которую Кузьма взобрался, идя в правление, село виделось как на ладони. Направо и налево — всюду были знакомые, привычные места. Привычные — и в то же время новые. С невольным любопытством рассматривал Кузьма улицы; смотри, сколько домов под железной крышей, и вдоль улицы
И улицы вроде стали прямей. Недаром вчера Катя сказала, что Лягушовку комсомольцы решили теперь назвать набережной. Не выдержал, подковырнул: «Хоть проспектом назови, а Лягушовка Лягушовкой и будет». Подковырнул, однако, больше по привычке.
Кузьма ловит себя на мысли, что давно вот так, целиком, не видел родного села и плохо знает, какое оно. Как полезно, выходит, оглядеться, став где-нибудь в сторонке и повыше. Кузьме даже неловко: он привык ворчать, а сейчас и причин будто к этому нет. Можно, конечно, побрюзжать, — пенсия не такая, как хотелось бы; в колхозе непорядки — все из-за хитрых уверток Чернышева.
В сущности, для того чтобы «исправить», то есть добиться отмены увольнения Сергея, он, Староверов, и вышел нынче из дому. При этом он настолько был погружен в свои мысли, что спокойно и даже мягко отнесся и к Ивану Русакову, забежавшему зачем-то на минутку к Кате, и к «клепаным» его штанам, и к тому, что Катя склонила голову к Ваньке на плечо. Только на улице, шагов через сто, спохватился: «Ах, поганец, да ведь это он с поля. Вишь ты, ухажор какой!..» — но возвращаться не хотелось…
Кузьма хотел было ругнуться, но не получилось — злости не хватило.
Староверов медленно сошел с горы. На главной улице то и дело кланялись люди… Даже подростки. Уважали, конечно, и как механика, а больше как человека, который все умеет и безотказный. В самом деле, погасло электричество — за Староверовым бегут. Испортилась электроплитка, машина швейная— опять за Староверовым. Часы стоят, мотоцикл задурил снова к Кузьме, во всем он знает толк. И ни за что не брал и не берет платы. Посидит, покурит после ремонта, перекинется сумрачно словом — и вся награда ему! И так много лет…
Чернышев был у себя в кабинете, но у него кто-то сидел, и Кузьма, заявив для страховки курьерше Груше, что он в очереди первый, присел на стул у самой двери.
Давно он не заходил сюда. Пожалуй, с того дня, как покинул работу. Теперь отвык от всего, стеснялся даже… Нет, не Чернышева. Его никогда он не боялся. Особенно в последний год, когда отношения их стали невозможными. Немного стыдно было перед Грушей, перед Мартьяновой Клавой, нарочно, кажется, прошедшей из бухгалтерии в комнату рядом, чтобы взглянуть на него.
— Здравствуй, здравствуй, Клавдя, — бойко сказал он в ответ на приветствие бухгалтера, в то же время в душе корчась от сознания, что в свое время она, должно быть, считала правильной его отставку.
Да, отмочил с ним номер Чернышев — как старика уволил, других причин не было, все главной прикрыл — старостью. Что ж, формально он, может, и прав: Остроухов — моложе, а дело знает не хуже.
Ясно слышимый, раздраженный голос за дверью заставил Кузьму прислушаться:
— Повторяю, Коноплева, лучше прямо сама скажи…