Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
— Т… тэк! — повернулся он к председателю, — ты, значит, думаешь, что управление теперь обесценено. Заруби себе на носу, Василий Иванович, управление не для того существует, чтобы с ним не считаться. — И сухо подал руку.
Чернышев тут же поехал домой. И обедать, и ужинать — сразу заодно. За столом выпил стопку, крякнул от удовольствия: «Что же, теперь можно и о делах подумать — спокойно, по-домашнему… На-кась, выкуси, Василий Иванович, — добродушно ехидничал он над собою. — Кончилась твоя председательская карьера. И в милости теперь не будешь, если начальству на больную мозоль наступил,
— Ты мне вот что, хозяюшка, скажи, — позвал жену Чернышев, — могу я быть председателем? Ну скажи по-честному — могу?
— Знаешь, — сказала жена, — ложись ты спать. Утро вечера мудренее.
— И на этом спасибо. Тоже добрые слова. — И Чернышев пошел к постели.
Но разве уснешь? Ворочался. Мучали все те же мысли.
Чего греха таить, не был он плохим председателем. И хозяйство в Александровке не на плохом счету. И колхозники его уважали — каждый год выбирали и, боясь, что пришлют другого, на всякие поблажки шли. Свой председатель, с ним жить можно. А знали и таких, которые все по ветру пускали. Этот и с районом ладит, и своему, когда надо, спуску не даст, прижать так уж прижмет. А сейчас время какое-то непонятное, что-то покачнулось в работе, как будто по зыбкой трясине идешь… Попробуй, прижми или обидь колхозника — тебе сразу черт знает что пришьют… Вот и попробуй, к новым порядкам сразу-то и не приладишься…
Вот она, жизнь председательская…
И ведь знал, что проку от Русакова не будет, знал!
Не надо б его секретарем, не надо бы. А теперь расхлебывай кашу, Василь Иванович!
Чернышев откинул одеяло — жарко, в нижнем белье сел на кровать. Прислушался: в соседней комнате жена о чем-то спорила с дочкой.
— Мотя, принеси напиться.
Открылась дверь, резко ударил из кухни электрический свет. Вошла жена с кружкой холодного кваса.
— Почему не спишь?
— Уснешь с вами. Чего она там набедокурила?
— Косичек не хочет. Давай ей прическу модную.
— Вот стиляга! — ворчливо заметил Чернышев. — Я ей, смотри, всыплю ремнем, моднице! Уроки хотя бы выучила?
Растет дочь. По моде одеваться хочет. Ворчать-то, конечно, стоит, да ведь как и не порадоваться, растет!..
Жена ушла. И снова — все те же мысли. Что ни говори, а многое изменилось в жизни. В прошлый раз выговаривал жене Беднякова, так она на дыбы;
— Что кричишь? Не можешь сказать по-человечески, что ли? Вон Русаков-то — умеет, а ты?
И обезоружила. Раньше никто вроде не обижался на его грубость, а теперь обижаются.
Чернышев не выдержал — встал, оделся. Вышел во двор. Небо затучило, ни звездочки, а тепло. С утра жди дождя. Слышно, как за выгоном тарахтит трактор. На зяби. За селом вспыхивали золотые зарницы. Вчера приказал жнивье жечь. И солому заодно. Хватит соломы. А не хватит — бог с ней, раз сейчас мешает. Трактористы стараются.
Постоял во дворе, выкурил папироску. Голова как будто свежее стала.
Да… Самому лезть в петлю нет смысла. Залезешь — затянут, тогда поздно будет… Пусть уж затягивают того, кто виноват…
Чернышев пошел в дом.
С решительным видом появился Чернышев наутро в
А через час его вызвал к телефону Волнов.
— Вы что, хотите нас перед областью опозорить? — слышались из трубки гневные слова.
— Я вас предупреждал, Петр Степанович, — отвечал Чернышев, голос его был спокоен, в нем была уверенность человека, сбросившего с себя груз нерешительности. — И Батова предупреждал, Петр Степанович. Ничего не поделаешь — нет партийного опыта у Русакова, нет политического чутья. Он не только меня подвел, не только мой авторитет подшибил, но и вам, собственно говоря, превеликую подножку подставил…
Василий Иванович был доволен. Теперь Волнов, конечно, сразу же соединится с Батовым, и все встанет на свои места. В конце концов нельзя же отвечать за чужие грехи…
Волнов действительно позвонил Батову, но того в кабинете не было, и к телефону подошел инструктор Персианов.
— Что ж вы из-под контроля упустили александровский колхоз? — укорил Волнов. — Зябь не пашут, хлеб не вывозят! Пошлите туда надежного человека.
Хоть Персианов и райкомовский работник, да по старой привычке откозырял Волнову:
— Слушаюсь, Петр Степанович, все будет сделано, как вы сказали.
«Слушаюсь, Петр Степанович» — это нравилось Волнову, Он не раз говорил Батову о том, что в райкоме сидит один дельный человек — это Персианов.
Но, поговорив по телефону с Персиановым, Волнов не выдержал и сам решил заняться александровским колхозом.
«Я им покажу, как допускать разрыв между темпами уборки и темпами пахоты зяби. — Волнов с видимым удовольствием повторял свои слова, — я им покажу…»
И тут, словно нарочно, словно только для того, чтобы вовсе испортить ему день, в дверь кто-то постучал, а затем и вошел — после кратких, но довольно шумных пререканий с секретаршей. Волнов поднял голову и… по кабинету к нему приближался Ярцев, не то чтобы враг, но человек, с которым ему сейчас не хотелось бы встречаться…
Когда-то Ярцев был главным агрономом Тамалинского совхоза, затем его разругали в газете и по настоянию Волнова сняли, как травопольщика. Некоторое время он занимал скромную должность участкового агронома на свеклопункте, теперь работал в Вишневом.
— Почему, товарищ Волнов, вы мне опять отказали в переводе в Тамалинский совхоз агрономом?
Волнов был так неприятно поражен, что не заметил, с чего начался разговор. И пришел в себя лишь при гневном и повторном требовании Ярцева восстановить его на прежней работе.
— Этих вопросов я не обсуждаю. Райком у нас есть, — по возможности твердо ответил Волнов.
— А раньше, когда снимал, когда стучал кулаками и разносил на совещаниях, имел право решать? — Ярцев насмешливо и ненавидяще глядел в глаза Волнову. Тот поежился, поймай взглядом нервно пульсирующие жилки на шее агронома, отвернулся к окну и, притворяясь равнодушным, даже зевнул.
— Что же ты молчишь?
— Что было, то прошло, — сказал Волнов. — Тогда с тобой, конечно, перегнули. Не я один… Да и повсюду перегибали. Ты, Ярцев, не меньше меня понимаешь в жизни. Ну что я? Кто я? Министр, что ль?