Гекатомба
Шрифт:
Они засмеялись и, громко чокнувшись бокалами, выпили.
– Полный улет, скажи?
– восхищенно заметил Димка, накладывая жене в тарелку закуску.
Она повернулась и усмехнулась:
– Димка, ты совсем без меня от рук отбился. "Без базара", "улет", передразнила она его.
– Никак в писатели податься решил?
– С чего ты взяла?
– Потому что ничто так не наводнено в наши дни непристойностями, глупостями и пошлостью, как современная литература. Особенно детективного жанра.
– А что ты, собственно, дорогая моя, хочешь? Люди пишут по двум причинам - голод и слава.
–
– О чем ты говоришь?! Когда девять месяцев стоишь на Бирже труда и изо дня в день на первое, второе и третье "вкусняная и духняная "Мивина", приставка "само" неизбежно отпадает, как струпик пуповины. Остаются только выражения! Причем, преимущественно "сочные", как соевое мясо, "ничуть не уступающее натуральному".
– Осенев, пока меня не было дома, проблема еды стала для тебя наиважнейшей и самой насущной.
– Родная, ты забываешь, что дома не было не только тебя, но и меня. Знаешь, есть такая рубрика: "Журналист меняет профессию". У нас на днях вся редакция поменяла. И все, как один, выбрали профессию "временно задержанного, до выяснения обстоятельств и личности". Представляешь, оказывается в горуправлении не нашлось ни одного человека, который бы хоть раз в жизни видел корреспондентов "Голоса Приморска"! Круто?
– Но зато теперь вас, как лампочку Ильича, в каждом доме знают. Особенно твои "чудеса и приключения".
– Тебе еще салатику положить?
– елейно-трогательным голоском пропищал Осенев.
– Ты мне тут с базара не съезжай, - поддела его Аглая.
– Димка , Димка, когда ты повзрослеешь?
– Огонек, почему ты плакала?
– вдруг резко сменил он тему разговора.
Она застыла, не донеся ложку до рта.
– Ты действительно хочешь знать причину?
– спросила тихо.
– Я хочу быть уверенным, что причина не во мне.
– На этот счет можешь быть спокойным, - с заметным облегчением, как показалось Димке, ответила жена.
Но он не был бы Осеневым, если бы в следующее мгновение совершенно беспечным и равнодушным голосом не поинтересовался бы:
– Интересно, кто же это занимает думы моей разлюбезной женушки настолько, что она даже не прочь при случае и погрустить, уронив жгучую, горючую слезу?
– Осенев, - засмеялась Аглая, - я знаю, что у тебя было трудное детство, в результате которого развилось неуемное воображение. Но, по-моему, оно плавно начало перетекать в диагноз.
– Тебе положить еще кусочек печенки? Такая сочна-а-ая, я ее сутки в маринаде выдерживал. Не хочешь? А перчик фаршированный будешь? Опять нет... Да что же это за наказание такое - я старался, всю ночь глаз не сомкнул стряпал, а ты ничего не ешь...
– дрогнувшим голосом, на грани слезной истерики, проговорил Димка. Потом наклонился к самому уху жены и страшным шепотом заговорщика прохрипел: - Тогда давай еще накатим?!!
Аглая, не выдержав, расхохоталась. Отсмеявшись, откинулась на спинку стула, встряхнула волосами и, поставив локти на стол, скрестив руки в замок, облокотила на них подбородок. Ее невидящие глаза слепо скользили по пространству комнаты, но в какой-то миг Осенев внезапно почувствовал странное волнение и дискомфорт, будто Аглая действительно видела его. Более того, смотрела, как бы вглубь него, осторожно ощупывая, проникая в дальние закоулки души, куда он и сам,
– Весь в белом...
– повторила Аглая задумчиво.
– Это ты верно подметил. Вряд ли после всего пережитого, он останется прежним.
Димке послышалась в ее голосе некая театральность, даже фальшь.
"Ну, кино-о...
– подумал про себя, мысленно усмехаясь.
– Все отродясь кого-нибудь да играют. Казалось бы, сидят двое близких людей, объединенных великолепной целью - родить ребенка. Ничем иным их мысли и заняты быть не должны. Все остальное просто по определению должно померкнуть. Но когда это еще будет... А пока поиграем в какую-нибудь забавную игру, с догонялками, стрелялками, ритуальными убийствами и загадочными "маняками". И после этого всего надо быть непробиваемым оптимистом, чтобы верить в нормальные роды и здорового ребенка...
Или убийство - это наркотик, к которому мы неосознанно тянемся? Как и ко всему загадочному и таинственному. Оно противоестественно природе человека, а нарушивший табу вызывает неиссякаемое любопытство именно, как индивидум, посмевший попрать мораль всемогущего монстра, не имеющего лица и плоти, но от этого не менее грозного и беспощадного в собственных оценках и приговорах. Монстра по имени человеческое общество...".
– Дим, как ты считаешь, убийца имеет право... на сочувствие и сострадание?
– неуверенно проговорила Аглая.
Осенев в первую минуту удивленно таращился на нее, а когда, наконец, переключился со своих мыслей на ее слова и до него дошел смысл вопроса, шумно выдохнул, заерзав на стуле.
– Ну, мать, с тобой не соскучишься! Что это тебе на ум взбрело мытарей жалеть?
– Мытарей, говоришь? А представь на миг, что убийца - твой близкий родственник. Отец, например, брат или... муж, то есть жена, я хотела сказать.
Осенев замер, уперев руки в край стола, откинувшись на спинку стула. Стараясь не менять позы, слегка наклонившись, пристально посмотрел на жену. Он сидел, напрягшись, сузив глаза и нахмурясь. Лицо Дмитрия приняло холодное, жесткое выражение и будь Аглая зрячей, имей возможность рассмотреть его, она, без сомнения, получила бы богатую и обильную пищу для размышлений. Но видеть она не могла, хотя зрение ей с успехом заменяли иные чувства.
– Ты не ответил на мой вопрос, - обратилась она к мужу.
– Ну знаешь, на него, согласись, не так-то легко ответить. С одной стороны, общепринятые нормы, с другой - голос крови.
– Ты мог бы простить меня, если бы узнал, что я - убийца?
– Огонек, понимаешь, в чем фокус состоит - зло направлено не на меня. Оно не касается меня лично. А любой человек, незнакомый мне, он абстрактен. Я его воспринимаю постольку, поскольку мы являемся представителями одного вида. Но это, сама понимаешь, по сравнению с родственными узами, слишком зыбкая и непрочная связующая нить. Извини, у нас беспредметный разговор или ты имеешь в виду нечто конкретное? осторожно поинтересовался Осенев у жены.