Ганнибал-Победитель
Шрифт:
— Среди этих обрывов вряд ли могут жить люди, а? — осведомляется тот же солдат.
— Даже горцы, — говорит второй.
— Спасибо и на том.
— По крайней мере, мы будем избавлены от их дурацких атак, — вставляет третий.
— Избавлены от волков! — с нажимом отзывается первый солдат. — Потому что они налетали на нас, как волки. Да-да, каждый раз это была стая изголодавшихся волков, которая кидалась туда, где мы были слабее всего... и мгновенно хватала за глотку.
Я же лелеял воспоминания о недавно пережитом. Раньше моя
В последние дни меня пробуждал по утрам не холод, а «Карфагенская поэма», которую я начал сочинять и которую мог закончить очень скоро, если бы только мне дали день-два побыть наедине с собой.
Но как раз этого не получилось. В то самое утро нас подняли спозаранку и велели сниматься с лагеря. К рассвету нужно было свернуть стан и приготовиться выступать. Мы не менее двух часов провозились в темноте или при свете чахлых костерков.
Когда я вышел из палатки, над долиной занималась красноватая заря. Я направился к палатке Главнокомандующего. Около неё стоял военачальник Карталон, которого я спросил, где искать Ганнибала. Карталон указал на отрог, прибавив, что вряд ли Главнокомандующий хочет, чтобы его беспокоили. Не обращая внимания на это предостережение, я пошёл прямо на плоскогорье.
Ганнибал стоял на самом краю. Заслышав мои шаги, он сделал жест, призывавший к молчанию. Я остановился на почтительном расстоянии, но потом, незаметно для себя, стал подбираться всё ближе и ближе, пока в конце концов не оказался рядом. «Ганнибал обозревает пространство, на котором будут разворачиваться его победы, — подумал я. И ещё: — «Карфагенская поэма» может послужить прекрасной интродукцией для моего эпоса».
— О чём ты думаешь? — внезапно спросил Ганнибал.
— О «Карфагенской поэме», — правдиво отвечаю я.
— Про что в ней будет говориться?
— Про все свершения карфагенян.
— Все-все?
— Про самое главное, самое выдающееся, что сделали карфагеняне для известного мира.
— Разве это главное не шло на пользу в первую очередь нам самим?
— Не скажи. Ты ведь сам покорил Альпы и привёл на высочайший горный массив огромное войско, за что тебя будут восхвалять в веках. Я убеждён, что тебя будут превозносить как покорителя Альп, пока жив на земле хоть один человек. Почему? Потому что твой подвиг пошёл на пользу всем.
— Не уделяй слишком много места в своей поэме мне и моей родне. Вспомни лучше про Ганнона Великого!
— Я уже вспомнил про него.
В
— Я собираюсь посвятить заново родившейся Европе большой эпос, — тихо говорю я.
— Счастливец, ты можешь думать о таких вещах. Я же думаю о том, как нам лучше спуститься по южному склону. Впрочем, едва ли дело пойдёт хуже, чем на подъёме.
— Мой эпос может быть закончен лишь через много лет.
— Я надеюсь, мой военный поход закончится быстро. В противном случае... в противном случае я последую примеру фараоновой мыши. Стоит Риму сникнуть от усталости, как я заскочу ему в пасть и стану рвать, кусать и терзать его.
— Ты уже рассказывал. Но я в это не верю. Не верю я и в скорое окончание войны.
— Что ты хочешь сказать?
— Только то, что война будет продолжена, уже не за Рим, а за другие края. В Европе слишком много нерешённых проблем, чтобы война кончилась быстро.
Навстречу нам приплыло несколько лёгких розовых облачков, которые осели на склоне под нами. Я наклонился над обрывом, чтобы увидеть, поплывут ли они дальше. Но они не уплыли. Напротив, к ним стали прилепляться новые облака, которые, казалось, образовывались в глубокой долине прямо на глазах. Над головой облаков не было вовсе. Они скапливались у нас под ногами. Обзор становился всё хуже и хуже. Вскоре образование облаков пошло намного быстрее, и мы перестали видеть что-либо, кроме их розовой массы.
— Пора возвращаться, — говорит Ганнибал.
— Наша беседа в хижине у горцев прервалась, — торопливо напоминаю я. — Она, конечно, прервалась событием замечательным и благословенным, но ты по-прежнему должен мне пространный разговор, Ганнибал.
— Глядишь, когда-нибудь получится.
— Я не забуду этого обещания.
— Тебе нужно подловить меня. Я никогда заранее не знаю, когда выдастся спокойная минута.
В этот самый миг я, первым из нас двоих, замечаю удивительное явление. На скоплении облаков, простирающемся перед и под нами, появляется колоссальная тень, которую отбрасывают контуры гор. Среди их очертаний выделяется тень нашего отрога, а сверху него — тени меня с Ганнибалом. Примечательным и фантастическим в этом зрелище были вовсе не сами тени, а их невероятные размеры. И Ганнибал и я казались увеличенными в тысячу раз.
Я прихожу в неописуемый восторг. Охваченный радостью, едва ли не эйфорией, я возглашаю:
— Се Ганнибал-Победитель!
И, вытянув руку, показываю, куда смотреть. Моя тень вдали повторяет движение. Я поднимаю обе руки кверху. Тень повинуется мне. Теперь и Ганнибал возносит руки.
— У тебя заниженные мерки, Ганнибал. Вот твой истинный масштаб. Само небо подтверждает твоё величие.
От возбуждения у меня начинают стучать зубы. Меня колотит озноб.
— А ты, Йадамилк? Ты ведь тоже стал исполином.