Ганнибал-Победитель
Шрифт:
— Ты, кажется, тоже собрался «кувадить»? — спрашивает Ганнибал и отнюдь не деликатно хохочет.
Тем временем я поступаю так, как велел Ганнибал: складываю пальцы левой руки, делая её похожей на клин, и костяшками вниз веду к чреву женщины. К моему великому удивлению, рука запросто проходит в её распахнутое, как разинутый рот, лоно.
— Теперь не торопись, — предупреждает Ганнибал. — Тебе нужно осторожно продвигаться вперёд кончиками пальцев. Возможно, наиболее чувствительный у тебя указательный. Подойдёт и средний. Всё может решить малейшее движение.
Рука моя невольно дёргается.
— Что
Я молчу, не зная, что сказать.
— Ты нащупал гладкие плёнки?
— Нет ещё.
— Продвигайся дальше, но крайне осмотрительно.
— Теперь я что-то нащупал, только это не плёнки.
— Поводи пальцем по тому, что ты нащупал.
— Оно упругое.
— Прекрасно. Следовательно, плод освободился от оболочки и воды уже прошли. Это значит, что ребёнок вытянул ножки, насколько я могу судить сверху, во всю длину.
— Зад или, возможно, живот, — шёпотом докладываю я.
— На попе обычно бывает разрез.
— Нет, это точно живот.
— Тогда осторожно с пуповиной!
— Я уже нащупал её, — выдавливаю из себя я.
Только теперь я замечаю едкий запах женщины. Раньше я был в таком напряжении, что не обращал на него внимания. Мне хочется отвернуться в сторону, но я конечно же не решаюсь. Так или иначе глаза мои следят за тем, что делает рука в женской утробе.
— Пощупай указательным пальцем, есть ли пульс, — говорит Ганнибал.
— Есть, — констатирую я.
— Значит, младенец жив. Теперь, Йадамилк, попробуем объединить наши усилия, ты внутри, а я сверху живота. Медленно передвинь руку вправо.
— Тут явно бедро, — говорю я.
— Хорошо. Иди вдоль ноги, пока не доберёшься до ступни. Я сделаю всё возможное, чтобы ступня оказалась в правильном положении.
Карталон видит, как я вспотел, и подходит с полотенцем, которым обтирает мне лоб и шею. Я совершенно утратил представление о реальности. Мне кажется, я вовлечён в нечто, напоминающее кошмар. С огромным усилием я выговариваю:
— Похоже, это пятка.
— Чудесно. Нажми указательным пальцем на подъём и постарайся направить ступню вниз. Вот так! Ты чувствуешь, что я помогаю тебе?
— Нет, — отзываюсь я.
— Ты обязан чувствовать.
— Может, и помогаешь.
— То-то же! А теперь?
— Я нащупал крохотную лодыжку.
— Было бы лучше, если б ты сразу ухватил и вторую ногу.
— Мне что, отпустить эту?
— Нет. Сначала высвободи средний палец и вытяни его как можно дальше. Получается?
— Я ничего не нахожу.
В это мгновение я чувствую ужасающую боль в запястье. Женщина невольно натужилась, и теперь сократившиеся мышцы пытаются «удавить» мою руку. Ганнибал видит, что случилось, и хватает меня за плечо.
— Ни в коем случае не шевели рукой, — шипит он.
Женщина тоже поняла, что больно зажала мне руку.
Откинув назад собственные руки, она выпускает из себя весь воздух и, широко отверзши рот, набирает полную грудь нового. Лишь в этот миг я, наконец, соображаю, что происходит. На меня накатывается мгновенное прозрение.
Мы с Ганнибалом помогаем в рождении Европы. Мы даруем ей свободную жизнь. Мы соединяем
Но Ганнибал не знает моих тайных замыслов, которые теперь обретают чёткость и надежду.
Нам удаётся повернуть младенца, и он начинает выходить ножками вперёд. Когда появляются бёдра, мы обнаруживаем, что это девочка.
— Европа, — шепчу я.
Ганнибал по-прежнему ничего не понимает.
— Европа цела и невредима, — шёпотом продолжаю я.
Ганнибал не обращает внимания на мои слова. Он уже встал и пьёт третий кубок вина с мёдом. Меня же охватывает восторг, который называют «одержимостью богом», и это выражение в точности отражает моё состояние. Бог подарил мне сие необыкновенное событие, сии удивительные роды, как залог будущего: народившейся Европы, народившейся благодаря Карфагену, благодаря нам с Ганнибалом. Ганнибалу и не нужно было понимать это уже сейчас. Его ждут разные подвиги, и он должен свершать их один за другим. В порыве восторга я срываю с себя ожерелье из монет, которое навязал мне в подарок от отца Итобал. Положив монисто на грудь женщины, я говорю:
— Отдай его Европе, когда она вырастет большая.
Ганнибал с легкомысленным лукавством произносит:
— Берегись, Йадамилк. Она принадлежит к врагам. Смотри, чтоб этот подарок не расценили как предательство.
Я поднимаюсь с пола, испытывая странное чувство отчуждения.
— Иди сюда, Йадамилк, — улыбается Ганнибал. — Ты заслужил ещё вина.
VIII
Из широкой высокогорной долины, в которой войско два дня стояло на отдыхе, можно без особых усилий подняться на один из отрогов, мысом вдающийся в окружающий пейзаж. Фактически это плоскогорье, способное вместить несколько сот человек и настолько открытое ветрам и солнцу, что на нём нет ни прошлогоднего наста, ни следов вчерашней пляшущей позёмки. Наёмникам, которые всерьёз загрустили от многократных наскоков горцев — чего они никак не ожидали, когда вербовались в Ганнибалово войско, — приказано было, выстроившись попарно, взойти на отрог, чтобы окинуть взглядом долину Пада и часть Италии. Ясная погода продержалась столько времени, что, по крайней мере, половина воинства успела взглянуть на просторы, начинавшиеся там, где кончались Альпы. В большинстве случаев насупленные лица солдат просветлялись от этого зрелища.
У самого края отрога стояло несколько военачальников, которые бегло объясняли воинам, что интересного предлагает открывающийся вид. Однако кое-кто из солдат посмотрел не только вдаль, но и прямо вниз, так что они увидели, насколько крута и труднопроходима тропа, ведущая к подножию.
— О боги! — восклицает кто-то. — Неужели мы завтра утром должны будем лезть туда?
— Это ещё окончательно не решено, — отвечает один начальник.
— Специальный отряд сейчас ищет для нас наилучший путь, — прибавляет другой.