Гангстер
Шрифт:
— Ну, для того, чтобы их сделать счастливыми, не так уж много и нужно, — заметил я, — чистое жилье, регулярная кормежка и немного внимания. Полюби их, и они отплатят тебе тем же. Они тебя любят в ответ на твою любовь и не думают, кто ты такой, где ты живешь, с кем водишься.
— Да, они не то, что отец той девочки, — Анджело вышел из вольера, и голуби тут же влетели внутрь, и стали, воркуя, рассаживаться на своих насестах. — Ты знаешь, он похож на большинство людей, с которыми тебе придется встречаться в жизни. Они считают, что знают про тебя все, что надо знать, даже прежде чем ты сядешь с ними за стол. Но такое мышление работает в наших интересах, причем чаще, чем ты мог бы подумать. Иногда тебя, как в случае с той девочкой, это может расстроить, но со временем ты привыкнешь не замечать подобного.
— А с вами что–нибудь подобное случалось? — спросил я, выйдя из вольера вслед за ним. За моей спиной голуби, отталкивая друг дружку, устремились к кормушкам с зерном.
— Об этом лучше
— А как же ваша семья? — Еще не договорив, я понял, что переступил границу и вторгся на территорию, куда раньше не заходил в разговорах с ним. — Ваша жена и дети. Вы по ним не скучаете?
Анджело закрыл и запер на замок вольер с голубями и несколько очень, очень долгих секунд смотрел на меня.
— Я научился ни о ком не скучать, — сказал он холодным и далеким голосом, какой я редко от него слышал, — и еще я научился никогда не задавать вопросов, ответы на которые мне не нужны. Думаю, что, если ты научишься тому же самому, это будет тебе полезно.
Он повернулся ко мне спиной, медленно подошел к двери в здание и скрылся из виду, шагнув в темноту лестничной клетки. Я оперся спиной на стенку голубятни и поглядел в небо. Солнце скрылось за сплошными темными тучами, и начал накрапывать мелкий дождик.
Глава 16
Лето, 1970
Прошло два месяца с того дня, когда национальные гвардейцы расстреляли демонстрацию студентов Кентского университета в Огайо, протестовавших против войны во Вьетнаме, которой никто из них не желал и с продолжением которой не намеревался соглашаться. Погибли четыре человека. Когда я начал учиться в старших классах, окружающий меня мир, казалось, мог взорваться в любое мгновение. Студенты–террористы, происходившие из дале–ко не бедных семей, собирали в шикарных особняках Гринвич–виллидж самодельные бомбы, предназначенные для ниспровержения системы, которую они возненавидели всей душой. Регулярно, как по расписанию, угонялись самолеты, вылетавшие из Нью—Йорка, Тель—Авива и Лондона, и множество вооруженных мужчин и женщин громко призывали к миру, оставляя за собой страшные следы из множества трупов невинных людей. Вскоре начнется суд над лейтенантом армии США Уильямом Колли за собственноручное убийство двадцати гражданских жителей в Май Лэй[26], деревушке, о существовании которой я не имел никакого представления до тех пор, пока не прочитал ее название в газетах. В Нью—Йорке, как и во всей остальной Америке, поколение, провозгласившее свою приверженность свободной любви и миру, попалось на смертоносный и чрезвычайно дорогостоящий кокаиновый крючок, что привело к настоящему хаосу в живших дотоле сравнительно упорядоченной жизнью кругах организованной преступности.
Анджело и Пуддж ненавидели всякий беспорядок, поскольку он нарушал устроенность того закрытого от непосвященных мира, который они с великой тщательностью строили для себя. Они с циничным безразличием слушали призывы к миру, которые бесконечным потоком текли из пастей помешавшихся на разрушении политиков и дельцов. Их тревожила бесконечная война, которой даже они, гангстеры, не могли найти оправдания. И они не питали ни малейшего доверия к общественным лидерам своего времени, так как видели за завесой из умиротворяющих речей глаза, жадно высматривавшие возможность ухватиться за власть, которую они, по их словам, глубоко презирали. «Это было жесткое время, — вспоминал Анджело. — И для всей страны, и для нас. Обычно всякий разброд в обществе идет нам на пользу. Но не тогда. Тогдашние события наносили по нашему бизнесу такие удары, каких нельзя было ожидать даже от самых упорных гангстерских войн. Молодежь везде и всюду плевала на законы и правила. И молодые гангстеры с легкостью переступали через устоявшиеся за десятилетия понятия нашего мира. Бывали дни, когда я всерьез опасался, что в этой стране вот–вот начнутся массовые восстания. До сих пор не представляю, что было бы с нами, если бы что–то подобное впрямь случилось бы. Во всяком случае, ничего хорошего никому это не принесло бы. Мы до сих пор расплачиваемся за события тех времен».
Все эти годы я делил свое время между обучением в школе и подготовкой к будущей гангстерской жизни. Я старался разделять эти два мира, не зная, удастся ли мне совладать с ними, если они все же соприкоснутся. Я посещал частную школу, хорошо учился, особенно любил уроки истории, французского и английского языков и водил дружбу с крайне ограниченным кругом соучеников. Руководство школы знало, что я проживаю у Анджело и Пудджа, а они, по отдельности или вдвоем, захаживали на заседания школьного совета. Я никогда не жалел о том, что у меня нет настоящих родителей. Даже не представляю, чтобы кто–нибудь мог окружить меня такой же любовью, как эти двое мужчин, предоставивших мне не просто кров, но полноценный дом. Анджело передал мне свою любовь к чтению, и я не представлял
Ни один подросток не мог бы даже мечтать о лучшем образовании.
У меня было все. Билеты на лучшие места на любые бродвейские премьеры, концерты и спортивные соревнования я получал через час после того, как успевал заикнуться об этих событиях. Когда большинство подростков носило истрепанные джинсы и окрашенные вручную рубашки и отращивало длинные волосы, я щеголял в импортных итальянских куртках, рубашках–поло и еженедельно брил голову наголо. Я рос в отрыве от своего поколения и воспринимал все, что происходило вокруг, как зритель, а не участник. Когда подростки, лица которых я видел в вечерних новостях, ходили на митинги, посвященные борьбе за мир, или участвовали в демонстрациях за права женщин, я с Анджело и Пудджем посещал бега и возвращался со свежим загаром и карманами, набитыми выигранными на тотализаторе деньгами. Когда молодые люди жгли свои призывные повестки, а женщины срывали лифчики и кидали их в кучи посреди улиц, я ездил в компании Нико собирать просроченные долги с тех, кто готов был где угодно добывать деньги для удовлетворения тех ли иных дорогостоящих привычек.
О тех годах я всегда вспоминал с теплотой и нежностью. Это был период самых больших политических и социальных потрясений, какие знала Америка, но для меня он оказался самым счастливым. Я нашел свой мир, благодаря тому, что вел жизнь начинающего гангстера. Мне было легко рассматривать себя именно в этом качестве, но, по правде говоря, тогда я на добрый десяток лет отставал от возможности вступить в реальную жизнь. Мне было дозволено заглядывать в темный мир, я мог наслаждаться теми привилегиями, которые проистекали из моего положения, и все это получало двойную привлекательность и очарование. Но я ни разу не оказывался в ситуации, когда мне пришлось бы совершать настоящие гангстерские поступки, брать на себя решение судьбы живого человека — доходить до того трагического мгновения, когда выпущенная тобой пуля дробит его кости. Я был избавлен от этого — до того момента в будущем, когда мне стало ясно, что обратного пути нет и выбора тоже нет. Позднее мне было суждено иногда думать о своей жизни в понятиях тех лет. Тогда и только тогда — не раньше и не позже — мне довелось испытывать страх.
Десятилетний мирный период в жизни Анджело и Пудджа резко оборвался. Новые банды, собиравшиеся по этническому признаку, окрепли и решились бросить вызов старым порядкам и их носителям. Благодаря огромным доходам от наркобизнеса они были хорошо вооружены и не
стеснены в деньгах. Насчитывавшая две с половиной сотни человек черная банда с Бруклинской долины, возглавляемая двадцатитрехлетним Малышом Рики Карсоном, в недавнем прошлом звездой американского студенческого футбола, получала от уличной торговли «коксом» около ста тысяч долларов чистой прибыли в неделю. Они назвали себя ККК — «Kool Knight Killers»[28] — по аналогии с ку–клукс–кланом. В конце весны они заключили союз с Паб–лито Мунестро, триста колумбийцев которого действовали в манхэттенском районе Вашингтон–хайтс; обе группы рассчитывали таким образом расширить свои сферы влияния и набить бумажники. На улицах Бронкса орудовали испаноговорящие группировки, а банда ренегатов–итальянцев, именовавшихся «Красными баронами», вознамерилась превратить Куинс в свою частную лавочку по сбыту наркотиков.
Анджело и Пуддж улавливали зреющее недовольство и в рядах своей собственной команды. Соблазн больших денег, которые можно сделать на наркотиках, был слишком силен, чтобы его можно было игнорировать, особенно для молодежи, которой предстояло еще несколько лет ждать, когда же их доля в доходах банды заметно увеличится. Анджело и Пуддж, естественно, понимали, что нельзя и дальше уклоняться от торговли наркотиками. Весной 1947 года они предложили сходке наиболее влиятельных гангстеров, гордо назвавшей себя Национальной комиссией криминалитета, карать смертью любого, кто попадется на сбыте наркотиков. Естественно, их инициативу никто не поддержал.