Гадюка
Шрифт:
Повисла тишина.
Гурни сменил тему: — Я подумал о Иэне. Учитывая его близость к Зико, он может быть в опасности.
— Он это понимает.
— И, кажется, не тревожится.
— Он не тревожится.
— Тебе его спокойствие не кажется… подозрительным?
— Нет.
— Ты ему доверяешь безусловно?
— Похоже, да.
— По опыту скажу: следи за деньгами. Многомиллионное наследство Иэна — весомый мотив. — Он умолчал, что тот же мотив применим к Эмме.
Она усмехнулась: — Ты правда видишь в Иэне всесильного криминального бонзу, способного добраться до тюрьмы строгого режима
— Большие деньги покупают большое влияние. Кстати, о деньгах Иэна — знаешь, как он распорядится наследством?
— Планирует раздать.
— Щедро звучит.
— Он боится иметь больше, чем нужно. Считает богатство разновидностью яда.
— Ты ему веришь?
— Да.
— Ты слишком веришь бывшему наркоману.
— Он уже не тот.
— Знаешь, не все «обращения» таковы, какими кажутся.
Она рассмеялась: — Разумеется, нет. Большинство — липкая праведность. Размахивание Библией ради эго и выгоды. Правда в том, что самые глубокие обращения — самые тихие. Они происходят, когда видишь нечто, чего прежде не видел — глубоко личную истину. Результат — новая кротость, ценность жизни, важность служения. Это больше про слушание, чем про проповедь.
— И ты думаешь, это про Иэна?
— Да.
Её уверенность делала дальнейшие вопросы бессмысленными.
Он поблагодарил и закончил разговор.
Чётких выводов он не получил — разве что то, что Эмма Мартин значительно увереннее его в святости Иэна Вальдеса.
68.
Сидя за обеденным столом и перебирая в голове телефонный разговор с Эммой, он вдруг ощутил, как его накрывает волна тревоги. Подойдя к окну с видом на лесной массив, он снова уловил — или решил, что уловил — всполохи света между деревьями. Он подождал несколько минут, ничего необычного больше не увидел, но чувство беспокойства лишь усилилось.
Он поднялся наверх, достал из спальни кобуру с «Глоком», пристегнул её, зарядил запасной магазин и сунул магазин в карман. Встрече с неизвестным врагом это придавало лишь призрачную уверенность, но что-то — лучше, чем ничего.
Окна на первом этаже оставались без штор и жалюзи, — эта открытость создавалась ощущение уязвимости, от которого ему было не по себе. Он перерыл шкафы в поисках чего-нибудь подходящего, нашёл скатерти и повесил их на окна в гостиной и столовой, прикрепив край над рамами к стене клейкой лентой, добытой в ящике кухонного инвентаря.
Вид «зашторенных» окон вызвал в памяти детство — как он строил крепость из карточного столика, накидывал сверху одеяло, забирался внутрь и сидел в тихом полумраке, уносясь в придуманные миры, где крепость становилась пещерой, шалашом или лодкой, и он уплывал далеко от дома — свободный отправиться в любое приключение, какое только придёт в голову. Под тем столом, под тем одеялом, в той лодке или крепости не было ни страха, ни родительских ссор — только свобода и будущее.
Пронзительный свист ветра в дымоходе выдернул его в настоящее. А вместе с настоящим пришло и новое, более острое осознание шаткости его положения, одиночества — и мысль о Хардвике, подключённом к аппаратам жизнеобеспечения.
Он взял телефон и позвонил в больницу.
Никаких изменений. Состояние критическое. Показатели
Гурни ходил из комнаты в комнату, поднимался и спускался по лестнице, проверяя замки на дверях и окнах. Он разжёг огонь в камине и попытался расслабиться. Потом прошёл на кухню, сварил кофе. Поймал себя на том, что ждёт Иэна, — когда он вернётся? Но куда важнее было другое: насколько он может полагаться на мнение Эммы об этом загадочном юноше?
Мысли прервал звонок. На экране — Э. Лерман.
— Привет, Эдриен, я просто…
Она перебила его — и слова полились потоком:
— Они эксгумировали тело отца! Для повторного вскрытия! Как они могли сделать это без моего разрешения? Они вообще мне ничего не сказали — до сих пор! — а дело уже сделано! Что, чёрт возьми, происходит?
— Когда вы говорите «они» эксгумировали тело Ленни, кого именно вы имеете в виду?
— Патологоанатом. Тот самый, что был на процессе Слейда. Мне позвонила какая-то женщина из его офиса. «Из вежливости», сказала она. Будто у меня вовсе нет права голоса, будто он мне не отец. И, разумеется, всё уже произошло — постфактум! Они отправили людей на кладбище, вырыли могилу, патологоанатом сделал вскрытие. Женщина говорила любезно, но это та ужасная любезность, которая ничего не значит. Вы что-нибудь об этом знали?
— В уголовных делах окружной судебно-медицинский эксперт вправе выдать предписание и провести вскрытие — включая повторное — без согласия третьих лиц. Это может происходить, если появились новые данные, либо если есть разумное основание полагать, что вскрытие даст доказательства, способные повлиять на исход дела.
— Значит ли это, что в деле о смерти отца всплыло что-то новое?
— Я бы не удивился. Помните, я говорил, что изучал GPS-журналы его поездок за последние недели жизни? Выходит, часть поездок могла быть связана с медучреждениями. Собственно, я поделился этим с доктором Лёффлером — счёл это само собой разумеющимся, — но меня всё-таки ошарашило, что он никому из нас ничего не сказал. Сотрудница, которая вам звонила из его офиса, сообщила хоть что-то о результатах вскрытия?
— Нет. Совершенно ничего. Я спросила — она ответила, что информация передана в окружную прокуратуру, и мне следует обращаться туда. Но у меня чувство, что никто ничего мне не скажет!
— Общение с этими людьми может сводить с ума. Я выясню всё, что смогу, Эдриен, и свяжусь с тобой.
Гурни не питал иллюзий, будто только одной его подсказки Лёффлеру хватит, чтобы тот поделился результатами. Пришлось прибегнуть к уловке.
Он отключил определитель и позвонил в офис Лёффлера.
— Судебно-медицинская экспертиза. Могу я вам помочь? — откликнулся спокойный женский голос.
Гурни заговорил тоном человека при исполнении важного задания:
— Это Джим Холланд из газеты «North Country Star». Мы готовим материал и хотели бы получить комментарий доктора Лёффлера по одному ключевому факту, который включаем в статью.
— Повторите, пожалуйста, ещё раз ваше имя?
— Джим Холланд, как «Нидерланды». Я помощник главного редактора в Star. Я уже связывался с вашим офисом.