Гадюка
Шрифт:
— Абсолютно.
— У вас лично нет сомнений в виновности Слэйда?
— Никаких.
— Насколько нам известно, Дэйв Гурни придерживается противоположного мнения.
Глаза Страйкер сузились: — У мистера Гурни много мнений. Важно другое: ему есть за что отвечать. Он фигурирует в череде недавних убийств.
Хакетт кивнула: — Мы с Джорданом как раз обсуждали связи Гурни с погибшими. Прокомментируете?
— Эти связи крепнут. Имеются основания полагать, что прошлой ночью и сегодня утром он находился в непосредственной близости от места особо жестокого убийства Шарлин Веско — двоюродной сестры Доминика Веско, погибшего
— Есть основания считать, что Гурни сейчас в бегах?
— Да. Бывший прославленный детектив — ныне разыскиваемый.
Хакетт удовлетворённо улыбнулась: — Последний вопрос. Если кто-то из наших зрителей знает, где находится Гурни, что ему делать?
Страйкер посмотрел прямо в камеру: — Любой, кто располагает информацией о местонахождении Дэвида Гурни, должен как можно скорее позвонить в мой офис по указанному номеру.
Экран сменился крупным планом лица Гурни и надписью: «ЕСЛИ ВЫ ЗНАЕТЕ, ГДЕ НАХОДИТСЯ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, ПОЗВОНИТЕ ПО ЭТОМУ НОМЕРУ». Через несколько секунд вернулась пара ведущих за столом.
— Отличное интервью, Тарла.
— Спасибо, Джордан. Итоги?
— Без комментариев. Только вопросы без ответов. — Он глянул в камеру: — Кто такой Дэйв Гурни? Герой… дурак… или убийца? И теперь — важное сообщение от нашего спонсора.
Гурни закрыл ноутбук.
— О чём говорила Страйкер? — спросила Мадлен.
— В смысле?
— Ты находился рядом с местом особенно жестокого убийства.
— Шарлин Веско.
— Имя я услышала. Я не про это.
Он заставил себя встретить её взгляд: — Это женщина, владелица эвакуатора… того самого, что снёс меня. Она родственница Доминика Веско — он был на Блэкморе в тот день и почти наверняка причастен к убийству Сонни Лермана. Я видел её в больнице ночью. Проследил до дома. Утром вернулся поговорить. Когда она не открыла, заглянул в окно и увидел труп. Позвонил 911.
— Ты что-то недоговариваешь.
— Что имеешь в виду?
— Она сказала: убийство особо жестокое. О чём речь?
— Много крови. Возможно, применяли кроверазжижающее.
Её лицо стало жёстче: — И теперь ты всплываешь в нескольких делах об убийстве. Кажется, так она и выразилась.
Он промолчал.
— Но ты не сдашься.
— Как, чёрт побери, мне сдаться? Меня штурмуют со всех сторон.
— Если бы ты ушёл, штурм бы прекратился.
— Это было бы признанием поражения. А я не сдался — ни полиции, ни Страйкер, ни падали из RAM, ни дохлому кролику, ни змее в проклятой подарочной корзине, ни уроду, который напал на меня на Блэкморе!
Она посмотрела так, будто прошила его насквозь: — Всё сводится к победе? Доказать, что ты прав, а остальные — нет? Это и есть главное?
— Моя честность и есть главное.
— Правда? Больше ничего?
— Без честности — ничего не останется.
— То есть, кроме честности тебя ничего не интересует.
— И это что, к чёрту, значит?
— Твоя честность детектива. Точка.
— Я такой, какой я есть. А ты никогда не хотела, чтобы я был другим.
Она раскрыла рот, будто собираясь ответить, но тотчас сжала губы.
Он позволил гневу унести себя: — Наш брак всегда держался на твоей надежде, что я вдруг стану другим. Хотел бы я знать всю историю с Эммой — раньше. Ты была готова уйти от меня из-за того, какой я есть, потому что я относился к работе всерьёз;
Мадлен посмотрела на него с убийственной холодностью: — Твоя жизнь. Твой выбор.
Ночью он практически не сомкнул глаз в кабинете. Луна пряталась за уносимыми ветром облаками холодного фронта; ветер усиливался, гудел в дымоходе в другом конце дома.
В злости и подавленности он впервые увидел реальность их брака — на самом краю. Нет, не пропасти: это звучало бы слишком романтично, драматично, с падением с огромной высоты. На краю чего?
На грани распада. Похоже, это ближе к истине. Растворения в ледяном воздухе реальности. Надёжность и постоянство — «в горе и в радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит» — были иллюзией. Всегда были. И даже не общей — его личной. Теперь он понимал: для Мадлен всё было условно. Быть детективом было терпимо, пока он не слишком детектив; пока есть границы; пока она может верить, что однажды он откажется от своего ремесла и станет кем-то другим.
С тошнотворным потрясением он осознал: больше двадцати пяти лет их держали переплетённые фантазии — её: что он когда-то станет тем, кем она хочет его видеть; его: что в основе союза есть нечто нерушимое, сильнее различий, нежное, доброе, вечное. Теперь ясно: все это было лишь пустой мечтой.
Мрачные мысли крутились по кругу всю ночь — их подпитывали вой ветра и головная боль, что нарастала с каждым часом.
Где-то между рассветом и восходом, полуразбитый и полусонный, он начал видеть сон. Он — на горе Блэкмор, в своём Outback. За лобовым стеклом летит снег. Рядом маячит красный эвакуатор. Его сносит с дороги. Удар. Грузовик встаёт поперёк. Сонни Лерман распахивает пассажирскую дверь, выходит, смеётся ему в лицо. И вот уже Гурни стоит в стороне от самого себя, видит, как он поднимает пистолет. Стреляет. Раз — и ещё. Лермана отбрасывает на кабину. Он видит, как сам выходит из машины, подходит к грузовику, заглядывает внутрь. Кровь сочится из уголка рта Лермана, из глаз, из ушей. Но это не Лерман. Он наклоняется ближе. Это Джек Хардвик.
Гурни подскочил и очнулся. Озирая кабинет, вылавливал реальность места, реальность момента. Кое-как поднялся с дивана, взял телефон и позвонил в больницу.
Состояние Хардвика без изменений.
Он принялся ходить взад-вперёд, разминая руки, ноги, поясницу, растирая лицо холодными пальцами, стараясь вытеснить сон. Душ мог бы помочь.
Чтобы не сталкиваться с Мадлен, он пошёл в маленькую ванную наверху. Вытираясь, глянул в зеркало над раковиной — поражён: осунувшееся лицо, тревожные глаза, незнакомец. Повесил полотенце и вернулся в кабинет.
Позже утром Мадлен ушла в клинику молча — будто его не существовало.
Час за часом оформлялось решение уйти.
Оставаться в доме с Мадлен было невыносимо. К тому же его повышение в статусе «разыскиваемого» у Страйкер означало усиление полицейского контроля дома и окрестностей — с возможным обнаружением его тайной стоянки.
Ему нужно было, куда уехать.
Он подумал о месте, почти идеальном.
Позвонил Эмме Мартин, спросил, может ли пожить в домике Зико Слэйда.
Она, помедлив, согласилась.