Френки и Майкл
Шрифт:
– Обычный случай безумия, мадемуазель Дюпон. Люди, имеющие к нему предрасположенность, впадают в такое состояние от запаха или вкуса крови. Пациент воздерживался от крови в течение примерно шести суток, поэтому его выздоровление – только вопрос времени.
Он насупился.
– Любой практикант справился бы с этим, мадемуазель Дюпон; и если я и веду этого больного, то только по вашей личной просьбе.
– Ему больше не угрожает опасность? – спросила Франсуаз.
Доктор досадливо тряхнул головой.
– Нет, и я сказал вам это
– Мистер Педро с ним? – спросил я.
– Да, этот господин приехал сразу же, как только вы ему позвонили.
Тон доктора Беддока недвусмысленно давал понять, что владельцу бара вряд ли пристало находиться в столь серьезном научном учреждении.
– Они проговорили все утро, пока четверть часа назад пациент не уснул. Мистер Педро ждет вас, как вы и просили.
– Пусть придет сюда, – произнес я.
– Как хотите, – ворчливо сказал доктор Беддок. Прежде чем уйти, он обернулся к Франсуаз.
– Вы нам самом деле не хотите посмотреть на каубинских пауков?
– Обязательно, доктор, – заверила его моя партнерша. – Как только мы закончим с мистером Педро.
Доктор отправился в нелегкое странствие по садовой аллее, время от времени качая головой и бормоча что-то себе под нос.
– Ты его расстроила, – заметил я.
– Посюсюкаю над пауками, и он будет счастлив, – отрезала девушка. – Ты это имел в виду?
Я ответил:
– Сальвадор, измученный болезнью, голодом и жестоким обращением, которому подвергался в тюрьме Сокорро, теперь отдыхает в комфортабельной палате – на мои, кстати, деньги – и скоро забудет о том ужасе, который ему пришлось пережить. Но перед тем как уснуть, он рассказал все, что ему было известно, нашему другу Рону.
– Но с чего ты взял, что Сальвадор будет разговаривать? – спросила девушка. – Рон не стал бы его заставлять.
– Это же элементарно, Френки, – ответил я. – Парню еще и двадцати нет. Он пережил то, что стало бы серьезным ударом даже для более зрелого человека. Менее чем двенадцать часов назад он был уверен, что его жизнь закончится в той темной камере. Его разрывают чувства, воспоминания, мысли – естественно, он хочет кому-то о них рассказать. И кто, как не Рон Педро, сильный, умный, всепонимающий – и, заметь, тоже аспониканец, – станет самым лучшим слушателем?
– Но в последние несколько дней Сальвадор только и делал, что рассказывал шерифу и другим, – возразила девушка. – Почему ты решил, что это не отбило у него охоту говорить?
– Говорить – столь же неотъемлемое свойство человека, как и думать, – ответил я. – Даже самый замкнутый человек расскажет о себе почти все, если будет погружен в подходящую атмосферу. Сальвадору же было особенно необходимо поделиться своими чувствами. Тем самым он частично от них избавляется, а это важно.
– И что же это за атмосфера?
– Все дело в благодарной
Франсуаз задумалась.
– Наверное, ты прав, – сказала она. – Помнишь ту историю в женской раздевалке, когда я играла в школьной бейсбольной команде? Я ведь только тебе ее рассказывала.
– Могу понять почему.
Рон Педро направлялся к нам по садовой аллее, и толстая черная коса вздрагивала на его плече, словно ручной зверек.
– Рад, что вы позвали меня, – сказал он. – Бедному парню надо было выговориться.
Воспользовавшись тем, что Рон не смотрит в ее сторону, Франсуаз подпихнула меня сзади.
– Мне жаль, что мы отвлекаем вас, – сказал я. – Уверен, у вас много работы в баре.
– Это не важно, – ответил Рон. – Моего отца едва не сожгли заживо только потому, что он не такой, как другие. Теперь мой долг помогать тем, кто оказался в таком же положении, есть в том их вина или ее нет.
Я кивнул, приглашая Рона пройтись по аллее.
– Что с ним произошло? – спросил я.
Франсуаз скрестила руки на своей высокой груди и смерила меня взглядом.
– Ты раздулся, как пузырь из жевательной резинки, – обвинительным тоном сказала она.
– Когда-то мне нравилось, что я всегда оказываюсь прав, – вздохнул я. – Но потом это начало утомлять.
Глаза Франсуаз вспыхнули от едва сдерживаемой ярости.
– С чего это ты решил, что прав? Ты выстроил на песке теорию, которой место только в твоем извращенном воображении.
– Кэнди, – я мягко провел наш автомобиль по тому месту на шоссе, где Франсуаз пару часов назад изрядно его подбросила, – ты сама слышала, что рассказал Сальвадор.
– Он мог ошибиться.
Я потрепал девушку по тугой щечке.
– Я не мог, – отвечал я. Она фыркнула.
– Майкл, если ты еще раз скажешь, что твоя главная обязанность – это сбивать с меня спесь…
– Френки, – перебил я, – ты прекрасно справляешься с этим сама, почти без моей помощи.
Серые глаза девушки сузились.
– Майкл, ты самолюбив, самоуверен, циничен, и вообще твой образ мысли не правильный.
– Поэтому я и выбрал тебя в подружки.
Франсуаз смерила меня строгим взглядом, ибо она еще не разрешала мне говорить.
– Но если, – произнесла она, – ты прав… Я повторяю: если ты прав и за этими случайными событиями кроется что-то не случайное…
– Френки, – вставил я.
– Если, – продолжала она, – кто-то за этим стоит…
– Любимая, – сказал я, – именно ты заставила меня пересмотреть мое правило никогда не поднимать руку на женщин.
– То этот кто-то не станет ждать, пока его схватят за руку, и попытается нам помешать.
– Я буду только рад, – кротко возразил я, – если никто так и не захочет испортить мне прическу, только чтобы доказать тебе, что за этим кто-то стоит.