Флаг миноносца

Анненков Юлий Лазаревич

– Значит, под передними колесами подкопать... Или вкатить задние на бугор для уменьшения прицела. А затем...

Дверь отворилась, и появился кок Гуляев. Он торжественно поставил на стол блюдо с аппетитной жареной рыбой. Толстые карпы лежали рядком в окружении румяных ломтиков картошки.

– Ну, что я говорил!
– обрадовался Назаренко.

– Разрешите спросить, как вы могли это предвидеть?
– наклонился к нему Будаков, наливая водку в кружку генерала.

Назаренко сразу посуровел. Будаков потупился под его взглядом.

– Я предвижу даже то, товарищ начштаба, что у вас

будут потери личного состава без всяких боев, - сказал генерал.

Яновский и Арсеньев уже поняли в чем дело, но Будаков пытался спасти положение:

– Вы возражаете против употребления продуктов, поступающих не в централизованном порядке?

– Послушайте, Будаков, - нахмурился Назаренко, - не валяйте дурака. Подъезжая к вашей части, я слышал разрыв и видел, как вода вон в том озерце встала столбом. Кажется, ясно? А сейчас, товарищи командиры, раз рыба уже на столе, ее нужно есть. Ну, за морскую гвардию!
– он поднял эмалированную кружку и разом осушил ее.

– По-морскому!
– довольно заметил лейтенант Николаев.

После ужина, когда остались только Арсеньев и Яновский, генерал вынул карту и разложил ее на столе:

– Завтра я сам проведу в вашем дивизионе стрельбу прямой наводкой. В семь ноль-ноль - три заряженные установки, по одной из каждой батареи, должны быть в зеленой балке, вот здесь. Видите? Присутствовать всему командному составу.

– Есть, товарищ генерал!
– Арсеньев отметил на своей карте указанную точку. Назаренко пожал руки ему и Яновскому, вышел из избы и уселся в свой "виллис", где уже ждали его полковник медслужбы и старшина. На окраине села генерал остановил машину и пошел по грязи к зенитно-противотанковой пушке. Быстрый молоденький сержант четко отрапортовал:

– Первое орудие ПВО - ПТО несет охрану расположения части. Докладывает командир орудия сержант Сомин.

– Как будете вести огонь по танкам, если они появятся вот на том бугре?
– спросил генерал.

– Разрешите подать команду, товарищ генерал?

Сомин волновался не меньше, чем во время первого минометного обстрела под Москвой. Его рука, поднятая к бескозырке, чуть дрожала. Генерал это заметил:

– Командуйте!

Сомин повернулся к своим бойцам:

– По танкам... Ориентир тридцать два... Вправо отдельное дерево... Дистанция - двадцать шесть, короткими...

Ствол орудия мгновенно повернулся в указанном направлении. Теперь у штурвала горизонтальной наводки сидел уже не Дубовой, а Белкин. Он поставил ногу на педаль, ожидая команду "Огонь".

– Отставить!
– сказал генерал.
– Хорошо!

Когда он садился в свой "виллис", Сомин увидел сидящего в машине пожилого полковника с бородкой, но раньше, чем сержант успел сообразить, где он видел это лицо, машина уже скрылась за поворотом дороги.

Не успел уехать генерал, как Арсеньев снова собрал командиров:

– Чьи люди глушили рыбу?

Все молчали, кто потупившись, а кто смело глядя в глаза капитан-лейтенанту. Его холодный презрительный взгляд выдерживал не каждый.

Николаев шагнул вперед:

– Мои люди, - сказал он. Лейтенант знал, что глушить рыбу взрывчаткой категорически запрещается, но это делали во всех частях, и до сих пор подобная "охота" сходила с рук.

Арсеньев

нахмурился. Лейтенант Николаев - командир с лидера "Ростов". Все знают, что это его любимец. Именно поэтому надо его наказать построже:

– Начальник штаба! Командиру первой батареи - пять суток домашнего ареста с выполнением служебных обязанностей. Приказ объявить всему командному составу.

Он закурил, разрешил садиться и начал говорить о предстоящей стрельбе прямой наводкой.

Когда все разъяснения были даны, Арсеньев отпустил командиров и склонился над картой. Синяя линия передовых частей противника проходила далеко от станицы Крепкинской. В этой станице почти не пострадавшей во время зимних боев, дивизион стоял уже более трех месяцев. Войной здесь и не пахло. С утра начинались занятия. "За это время мы успели немало", подумал Арсеньев. Он вспомнил любимое выражение Яновского: "Учиться бить наверняка". "Ну что ж, ближайшее будущее покажет, хорошо ли мы использовали передышку. Кончится распутица, и фронт оживет".

Вынужденное безделье раздражало Арсеньева. Ему казалось, что оно размагничивает бойцов. Они прижились по хатам, подружились со своими хозяйками. Человек легко привыкает к хорошему. Пьют молочко, иногда и самогон, закусывают жареной рыбкой.

Дверь скрипнула. Хозяйка - женщина лет тридцати пяти, в черном платке, накинутом на полные плечи, еще свежая и статная, как большинство казачек, неслышно прошла по комнате в своих мягких сапогах и поставила прямо на карту крынку парного молока.

Он поблагодарил и осторожно отодвинул молоко в сторону. Хозяйка не уходила:

– Пейте, Сергей Петрович. Ну его с той картой!

Она села рядом, почти касаясь синего кителя своим плечом. От всей ее уверенной, ладной фигуры веяло спокойным теплом. За открытым окном, задернутым кисейной занавеской, проходил патруль. Арсеньев узнал по голосу одного из наводчиков второй батареи. Матрос лениво рассказывал своему спутнику:

– Закрываю, значит, дверь, а она сама, голубушка, тут как тут. Здо-ровая такая молодица, ровно телка...

Капитан-лейтенант поднялся со скамьи, надел фуражку и молча вышел. На углу деревенской улицы, надрываясь, буксовала застрявшая в грязи полуторка. Шофер громко ругался, а двое матросов бросали под колеса кирпичи.

2. КРЕПКИЕ НЕРВЫ, ВЕРНЫЙ ГЛАЗ

Генерал Назаренко разрешил оставить дивизиону морскую форму. Это было большой радостью для Арсеньева. Не зря ему сразу понравился этот моложавый, подвижный генерал с проседью на висках. По своему положению Назаренко подчинялся непосредственно командующему фронтом. Ему ничего не стоило отстоять свое мнение в штабе армии. Но, что было удивительнее всего, в самом дивизионе нашелся человек, который, как выразился Яновский, "решил перекрасить моряков в защитный цвет". Это был майор береговой обороны Будаков. И, надо сказать, аргументы его казались вполне убедительными. С наступлением теплых дней, когда подсохли прифронтовые аэродромы, авиация противника наведывалась все чаше. Двухфюзеляжный корректировщик, прозванный на фронте "рама", появлялся по нескольку раз в день. Проходили цепочкой хищные "юнкерсы" с черно-желтым поджарым брюхом, рыскали над дорогами пары увертливых "мессеров", выискивая себе легкую поживу.