Флаг миноносца

Анненков Юлий Лазаревич

Арсеньев и Яновский уехали накануне. Они должны были вернуться вместе с командующим армией генералом Хворостихиным. В 11 часов 45 минут Будаков выстроил дивизион. Мичман Бодров похаживал перед строем. Сегодня был настоящий морской порядок.

– Бодров! Дырочку для ордена, небось, уже пробил?
– крикнул ему командир батареи Николаев.

– И вы тоже, товарищ старший лейтенант!

Николаев покосился на свою грудь, будто там уже сверкал орден.

Майор Будаков взглянул на часы. Полдень миновал. Солнце жарило нещадно. В темных кителях и фланелевках было нестерпимо жарко.

– Может быть, отпустим людей?
– спросил Николаев. В это время показалась машина.

–

Ди-визион, смирно!
– скомандовал Будаков.
– Равнение на середину!

Строй замер. На правом фланге вытянулся, сжимая древко флага, командир первого орудия первой батареи Дручков.

Сомин искоса взглянул на флаг, свободно повисший вдоль древка. Стояло полное безветрие. "Вот он - наш флаг, - думал Сомин.
– Флаг героев. Неужели же я не буду достоин его? Неужели не придет время, когда и мне будут вручать боевую награду?"

О том же самом думали многие. Спокойная жизнь в станице не радовала. В последнее время даже краткие выезды на передовую прекратились. Давно уже не стреляли гвардейские батареи. Только 37-миллиметровые автоматы почти ежедневно чистили после стрельбы по самолетам. Большей частью появлялся корректировщик - "рама" или пара свободных охотников - "мессеров". Тонкие и верткие, как комары, они что-то высматривали с высоты, неуязвимые для зенитных снарядов. Советские самолеты появлялись редко. А однажды весь дивизион был свидетелем печальной картины. Над лесом шли четыре "чайки". Внезапно из-за горизонта выскочили два "Мессершмитта-109". В несколько секунд все было кончено. Маневрируя на огромных скоростях, "мессеры" срезали все четыре "чайки" одну за другой.

– Как волки в овечьем стаде!
– сказал Писарчук. Остальные промолчали. Черная злость захлестнула в те минуты немало сердец. Обидно было и до боли жалко, а главное - ничего нельзя сделать. Самая трудная роль на войне роль зрителя. С этой ролью не могли примириться бойцы дивизиона Арсеньева. Гвардейцы-моряки ждали активных действий. Никто из них, конечно, не знал, что в самые ближайшие дни каждому придется испытать свои нервы и мускулы до самого конца, без остатка.

К строю подкатила "эмка". Оттуда вышел вестовой Арсеньева. Он подал майору Будакову записку. Начальник штаба не спеша прочел ее, погладил свои усы и приказал распустить строй. Через несколько минут все уже знали, что командующий армией приехать не может, а потому вызывает награжденных к себе. Их было немного - человек десять. Все они тут же взобрались в кузов полуторки. В кабину сел командир первой батареи Николаев.

"Подходящий случай отправить Шубину", - решил Земсков. Он побежал к Николаеву:

– Захвати с собой Людмилу, будь другом!

Николаев расхохотался:

– Что? Надоела? А приказ об отчислении есть?

Земсков пошел к начальнику штаба. Будаков и виду не показал, что просьба лейтенанта ему не по душе.

– Отчислить? Пожалуй. Скажите в штабе, чтобы ей заготовили направление.

Начальник штаба направился к полуторке, нетерпеливо урчавшей на дороге. Через окно избы, где размещался штаб дивизиона, Земсков увидел, как Будаков пожимает руку Николаеву. Писарь-сержант неуклюже выстукивал одним пальцем на машинке: "Направляется в ваше распоряжение..."

Машина тронулась и скрылась за поворотом. Будаков вошел, не глядя на Земскова.

– А как же Шубина?
– спросил лейтенант.

– Ах, Шубина? Тьфу, пропасть! Позабыл! Ну, завтра отправим.

Так Людмила Шубина снова осталась в дивизионе. В тот же вечер она лихо отплясывала на празднике в честь награжденных.

Машина с орденоносцами возвратилась в сумерки. На груди Арсеньева сверкала Золотая Звезда Героя Советского Союза. Комиссар, Николаев, Бодров, Косотруб,

Клычков и Гуляев получили ордена Красного Знамени. Шесть человек из бывшей батареи Яновского вернулись с орденами Красной Звезды. Среди них был и Шацкий. Комиссар не позволил вычеркнуть его имя из наградных листов, несмотря на злополучный выстрел в Москве. Кочегар был взволнован. Орден свой он держал на ладони, как маленькую птичку, прикрывая его другой рукой, и все кивал, кивал головой, словно ручной медведь, когда его поздравляли. Валерка Косотруб, тот чувствовал себя в своей тарелке, будто он так и родился с орденом Красного Знамени. Сомин поймал Валерку около камбуза и с маху поцеловал его в веснушчатую выбритую щеку. Косотруб и это принял, как должное:

– Благодарим за поздравление! И ты тоже получишь, друже! Не сомневайся. Разведка знает. Пошли бегом - шикарный ужин прозеваем!

Все свободные от караула уселись за длинные столы, вынесенные из домов. Вечер не принес прохлады. Тяжелая духота стояла в воздухе. Сами собой расстегивались крючки на воротниках кителей и пуговицы гимнастерок. Взмокший от жары, беготни и волнений Гуляев с орденом на новенькой форменке сам раздавал праздничные порции.

Яновский поднялся с кружкой в руке. Ему нелегко было начать говорить. И не только потому, что он был взволнован своей первой наградой. У комиссара не выходил из головы короткий разговор с командармом Хворостихиным.

"Немцы засели в своих норах, - говорил генерал, - нам их не выкурить оттуда. Возможно, товарищи, что армия совершит в ближайшее время отходной маневр. Враг устремится за нами, и тогда мы обрушимся на него беспощадно!"

В этих словах чувствовалась какая-та фальшь. А по штабу армии уже полз жуткий слушок: вражеские войска внезапным ударом прорвали фронт на соседнем участке. Наши части отходят.

"Неужели опять будем отступать?
– думал Яновский.
– Этого не может, не должно быть. Сейчас июль 1942 года, а не осень сорок первого".

Моряки сидели за столами, расставленными буквой "П". Они ждали, что скажет комиссар.

– Друзья мои!
– начал Яновский.
– Наш дивизион существует немногим более полугода. Сегодня первый его праздник.
– Он остановился, перевел дыхание.
– Большой праздник, но будут еще большие! Награды, врученные сегодня нашим орденоносцам, они заслужили не в дивизионе. Каждый из нас принес с собой в эту часть лучшее, что у него есть, - дорогие воспоминания, верность свою нашему прошлому и верность будущему, за которое мы воюем. Снова подходит время больших сражений. Пусть в этих сражениях каждый матрос и командир берет пример с Героя Советского Союза капитан-лейтенанта Арсеньева, с моряков лидера "Ростов", с защитников Москвы. Я знаю, что многие из вас скоро наденут боевые награды, которые мы заслужим в нашем гвардейском дивизионе под флагом лидера "Ростов". Пусть покроется новой славой Флаг миноносца! За нашу Родину, товарищи!

Земсков вместе со всеми кричал "ура". Он выпил в тот вечер немало и сам удивлялся, что, несмотря на духоту, хмель не берет его. Непонятная тревога волновала лейтенанта. Еще заливались под деревьями гармони, еще, пыхтя, отплясывал комаринского в паре с Шубиной мичман Бодров, еще сидел во главе стола не по-праздничному суровый капитан-лейтенант Арсеньев в наглухо застегнутом кителе, когда Земсков потихоньку выбрался из круга. Ему хотелось побыть одному, привести в порядок свои мысли.

Пыльная дорога лежала под луной, как застывшая река, извивающаяся среди полей. Он пошел по этой дороге, постепенно углубляясь в страну воспоминаний, куда не так уже часто заглядывает военный человек, но, заглянув, видит всю свою жизнь так четко и верно, как вряд ли кому удается в мирное время.