Февраль
Шрифт:
На этой фразе я невольно рассмеялась, хоть мне и было не до смеха в ту секунду. А Эрикссон, всё ещё качая головой и строя из себя обиженного, развернулся и вышел. Я бы кинулась вдогонку, клянусь вам, если б только могла встать! Мне показалось, что я смертельно его обидела, и я хотела сделать что угодно, лишь бы искупить свою вину. По одному его слову я упала бы на колени – на глазах у всего «Коффина», если бы он попросил!
Но, как выяснилось, обиделся доктор всё же не смертельно – на следующее же утро он вернулся, и вполне дружелюбно поинтересовался о моём самочувствии. Эрикссон вёл себя непринуждённо, будто не я оскорбила его своими подачками вчера
Хорошо. Не слишком я поняла, причём здесь какие-то прогулки, тем более, ни под каким дождём я отродясь не гуляла, но выяснилось это позже. Когда стало понятно, что абсолютно никто из постояльцев «Коффина» не знает о моей причастности к убийству Габриеля Гранье.
Эрнест взял всё на себя, позаботившись о том, чтобы моё имя в этой истории не упоминалось. И я, признаться, не поверила в это, когда узнала. С какой стати ему меня покрывать?! Неужели он не видит своих очевидных выгод? Если предположить, что я – это Февраль (а доказательств этому, при желании, насобирать можно предостаточно), то яснее картины не придумаешь. Я решила сбежать, осознав, что меня вот-вот раскроют, и заручилась помощью своего любовника, несчастного Габриеля Гранье. Который раскрыл меня и сказал, что не намерен больше содействовать, и тогда я, из страха, что он сдаст меня властям, убиваю его в домике у реки. А уж этого доказывать никому и не пришлось бы – его кровь на моих руках, и револьвер, оставленный на месте преступления говорили сами за себя.
Эрнест, похоже, был очень глуп, если не додумался до такого чудесного решения всех своих проблем! Ведь никто из его начальников не усомнился бы, услышав уже знакомое имя Жозефины Бланшар, этой порочной женщины, этой прирождённой убийцы! И тогда де Бриньона ждала бы слава, едва ли не мировая слава, за то, что он собственноручно задержал серийного убийцу, державшего в страхе всю Францию и Швейцарию!
Почему он этого не сделал? Я не понимала.
Ну, или, хорошо, не хотела понимать.
И даже то, что он все эти пять дней провёл у моей постели, не натолкнуло меня ни на какие мысли. Его-то я и увидела первым, в тот момент, когда открыла глаза. Его усталое лицо, измученное, осунувшееся, небритое, и какое-то несчастное. Скажите на милость, и чего он так переживал?
«Он боялся, что ты не выкарабкаешься!», поучительно сказала Франсуаза, а я даже спорить не стала. Разумеется, боялся! Мёртвая я представляла для парижских властей не такую ценность, как живая. И с мёртвой Жозефиной Бланшар у него не получилось бы прославиться так, как с живой! Поэтому поначалу я не понимала намёков Франсуазы, а потом уже начала делать вид, что не понимаю.
Это произошло после того, как мы с Эрнестом остались одни. Эрикссон ушёл, обиженный моим предложением денег, Хартброука
– Господи, Жозефина, как же я боялся за тебя…!
Ещё бы тебе не бояться, подумала я с усмешкой. И поморщилась, когда он вновь взял мою руку, и прижал её к своей небритой щеке. Странная неаккуратность для такого холёного красавца, как он, но Франсуаза потом сказала мне, что он ни на секунду не отходил от моей постели все эти пять дней и обо всём на свете позабыл. Он боялся, что я приду в себя, и, оказавшись без надзора, вновь попробую себя убить. Чтобы этого не произошло, он караулил меня денно и нощно, и даже на завтраки не спускался, договорившись с Эллен, что та будет приносить еду сюда, в комнату. Франсуаза резюмировала этот рассказ весьма странной фразой: «Какая же ты дура, Жозефина!», после чего укоризненно покачала головой, глядя на мою вполне искреннюю обиду столь резким и незаслуженным словом.
– Если бы ты прыгнула, – сказал Эрнест тихо, – то я прыгнул бы следом за тобой.
Ах, ну что за мальчишество, право слово! Я хотела спрыгнуть, потому что собственными руками убила человека, которого люблю, и понимала, что не смогу жить с этим. Я хотела спрыгнуть, потому что мне некуда было возвращаться! Я хотела спрыгнуть, потому что не представляла дальнейшей своей жизни – я и сейчас не представляю, что буду делать дальше. Вероятно, дождусь, когда меня оставят в покое, и, закрывшись в ванной, воспользуюсь старым проверенным способом и перережу себе вены в третий раз.
А ты?! Ты, похоже, совсем не думаешь головой, Эрнест! Прыгнул бы за мной, да? Молодец. Только зачем? И, самое главное, на кого бы ты оставил свою дочь, малышку Луизу? Какой ты отец после этого?!
И если этой замечательной и романтичной фразой ты надеялся меня расстроить, то ты ровным счётом ничего не доби…
Боже, что со мной? Зачем я на него смотрю? Зачем прислушиваюсь к его словам?
Что… что такое, почему?! Почему я больше не могу это контролировать? Господи, куда делась сдержанная и холодная Жозефина, хозяйка собственным чувствам и мыслям? Неужели она погибла вместе с Габриелем в тот день?
– Я бы не смог без тебя жить, – продолжал де Бриньон. – Ещё восемь лет без тебя я бы не выдержал. Господи, ну какая же ты глупая… Пообещай, что никогда больше не станешь предпринимать таких попыток, Жозефина! Пожалуйста, пообещай!
Да шёл бы ты к чёрту! Я ответила полным презрения взглядом, слава богу, это я ещё не разучилась. А потом Эрнест, всё ещё прижимающий к своему лицу мою руку, вдруг заметил страшные шрамы на запястье. Восьмилетней давности шрамы, уже зарубцевавшиеся, но от этого не менее кошмарные. И он понял, откуда они у меня, и застонал в голос.
– Оставь меня в покое, Эрнест, – тихо попросила я, пытаясь высвободить свою руку, пока ещё были силы на то, чтобы пошевелиться.
– Разумеется, не оставлю! – Сказал этот упрямый мерзавец. – Чтобы ты опять сделала какую-нибудь глупость? Я никогда бы себе этого не простил. Нет, Жозефина! Увы, я и шагу от тебя не сделаю, пока не смогу тебе доверять.
– В таком случае, можешь оставаться здесь вечно, – пробормотала я недовольно. – Комната большая, места хватит! К тому же, тебе не привыкать проводить здесь ночи.