Февраль
Шрифт:
– Жозефина, я люблю тебя, – совершенно ни к месту произнёс он, прижимая мою ладонь к своим губам. – Я так испугался за тебя тогда, на мосту. Я думал, что не успею. И в тот момент понял, до чего бессмысленна, в сущности, моя жизнь без тебя. Я бы прыгнул следом. Ты мне не веришь? Я бы прыгнул.
Катись ты к чёртовой матери со своими признаниями, де Бриньон! Мне и без тебя тошно сейчас, невыносимо… Я закрывала глаза, и видела Габриеля. Я открывала их, и снова видела Габриеля. Он был повсюду: в той самой фиалке, уже засохшей, что стояла в бокале с водой все эти дни, в моём портрете на стене, что он нарисовал, в моём сердце, в моей душе, в моих мыслях…
– Пожалуйста, Жозефина, – простонал он, целуя мою руку, – пожалуйста, я прошу тебя, прости меня! Дай мне шанс снова завоевать твоё доверие, умоляю! Я… я ведь не смогу без тебя.
Знаете, что я думаю? Что эти слова давались ему нелегко. Де Бриньон сам по себе был человеком жёстким и сдержанным, ещё жёстче и сдержаннее, чем я сама. А тут – такие тёплые признания, такие жалобные мольбы… ему, между прочим, совершенно несвойственные! В ту секунду я впервые задумалась над его возможной искренностью, и попыталась представить как, должно быть, он страдает, если всё и впрямь так, как он говорит.
Глядя в его голубые глаза, я находила там лишнее подтверждение тому, как ему плохо, и как он боится потерять меня ещё раз, теперь уже навсегда.
И я искренне этим наслаждалась. Нет-нет, романтичная Жозефина наслаждалась вовсе не тем, что её любил такой видный мужчина, писаный красавец и уважаемый в Париже человек – разумеется, не этим!
Жестокая Жозефина наслаждалась его неподдельными страданиями, его невыразимой болью, его мучениями, его слабостью. Жозефина смотрела на всё это, и радовалась. Радовалась, что ему плохо. Каково?
Видимо то, что я выбрала светлую сторону, ещё не означало, что я согласна навсегда изгнать тьму из своей души. Я не разучилась ненавидеть. И не научилась прощать.
А следовало бы научиться.
Но у меня не получалось. Или не столько не получалось, сколько не хотелось. Я, действительно, собиралась до конца своих дней жить с этой ненавистью, лютой, горячей ненавистью к человеку, который меня всё это время любил. И будет любить ещё столько же. А я так и буду его ненавидеть, и любить только свою ненависть к нему – ненависть, которая помогала мне жить все эти годы.
Вот такая плохая ваша Жозефина! И думайте о ней что хотите.
– Ты никогда меня не простишь? – Со вздохом спросил Эрнест, поняв всё уже по одному лишь выражению моего лица. И тогда бессердечная Жозефина, равнодушно улыбнувшись, покачала головой и сказала:
– Никогда, Эрнест. Можешь не стараться.
XXVI
На третий день мне разрешили принимать гостей, причём, не поверите, добро дал всё тот же вредный Эрикссон. Англичанин Хартброук настаивал на полнейшем покое – была бы его воля, он и Эрнеста бы из моей комнаты прогнал! – но Мартин (к тому времени для меня уже просто Мартин, да-да) сказал, что парочка дружеских визитов мне не повредит. И, вопреки наставлениям Харброука, сам же привёл ко мне первых посетителей.
Разумеется, это оказалась чета Хэдинов. Заботливые и милые люди, господи, ну почему я раньше никогда не встречала таких?! В чём-то Жозефина и впрямь изменилась тем пасмурным июльским днём: она перестала видеть в окружающих только плохое, и потихоньку начинала открываться им. Не всем, безусловно, а лишь тем, кого считала достойными, как этих милых швейцарцев, например.
В чрезмерном
Теперь стало совершенно очевидно, что Томас дал мне ключ от одной из своих квартир с исключительно добрыми намерениями, в силу своего сострадания и широты души. И никаких чёрных целей он не преследовал, и собственных выгод у него тоже не было. Он просто был хороший человек, вот и всё. Как и Арсений Планшетов, вошедший следом. Эрикссон, ненавистник русских и французов, поначалу не хотел его впускать, но журналистская наглость сыграла свою роль, и Арсен прошмыгнул в мою комнату прямо под его рукой, и сел на колени подле моей постели, как несчастный влюблённый.
– Жозефина, ну и напугали же вы нас! – Воскликнул он, глядя на меня с безграничной тоской в своих красивых тёмных глазах. – Как же вы могли быть такой легкомысленной! И дёрнула вас нелёгкая прогуляться под дождём!
А вот Арсен-то лучше других знал, что ни под каким дождём я не гуляла. И, вопреки тому, что из этой истории могла выйти чудесная сенсация, он молчал и берёг мой секрет. Я подумала сначала (всё ещё видя в людях только плохое), что Эрнест запретил ему распространяться на эту тему, но потом выяснилось, что Эрнест о роли Арсения в нашем побеге вообще не знал! Выходит, русский журналист прикрывал меня по собственной инициативе, из уважения, из сострадания, из… дружбы, что ли? Не знаю, как ещё назвать это странное чувство – у меня так давно уже не было друзей… Франсуаза не в счёт, Франсуаза была для меня чем-то средним между тёткой, сестрой и матерью. А прочные нити, связавшие нас с Арсеном, и с тем же Томасом, иначе как дружбой назвать было нельзя.
Надо же, как бывает. Я, право, и не думала! За семь лет в браке у меня никогда не было друзей – Рене делал всё возможное для этого, и он же отбил у меня всяческую способность доверять людям. Ныне же всё изменилось, всё стало совсем по-другому.
Эрикссон по-прежнему бесновался в дверях, ссылаясь на то, что он разрешил только один короткий визит, и это вовсе не означало, что из моей комнаты нужно делать проходной двор! – и тогда Нана, поцеловав меня в лоб, сказала с улыбкой, что разберётся с этим несносным шведом по-свойски. И увела его в коридор. Думаю, это было не более чем поводом оставить нас с Томасом и Арсеном наедине. Чуткая Нана понимала, что нам есть, о чём поговорить без посторонних ушей. Как же я была благодарна ей за это!
Как только за ней закрылась дверь, я спросила еле слышно:
– Что стало с Габриелем?
Этот вопрос волновал меня с того самого дня, как я очнулась, но спрашивать у Эрнеста я не смела. И не потому, что щадила его чувства, ведь в ответ на его трогательное: «Я люблю тебя, Жозефина!» было бы весьма обидно услышать: «Меня интересует только Габриель и ничего больше!» Скорее, я боялась, что он не ответит из вредности, или ответит что-то такое, от чего я снова впаду в беспамятство. Я боялась этой правды. И если она была жестокая, то это был как раз такой случай, когда я готова была умолять, чтобы мне преподнесли её сглаженной, осторожно, без леденящих душу подробностей.