Февраль
Шрифт:
– И ты решила… избавиться от неё, а вину скинуть на меня? Чтобы на тебя не пало подозрение?
– А что, плохой был план? – Я недоверчиво пожала плечами. – Никто так ни о чём и не догадался.
Ну, практически никто. Эрнест догадался, но мы же не будем вспоминать о нём в такой момент?
– Господи, Жозефина…! – Только и сумел произнести Габриель. И, качая головой, продолжил смотреть на меня так же странно. Я понятия не имела, что означал этот его взгляд, я не могла разгадать. Голова у меня кружилась так, что я вообще ничего не соображала.
Рад он этому, или что? Или, быть может, обиделся, что я посмела прикрыться его
А потом он выдохнул томно:
– Моя Жозефина! – И, сорвавшись со своего места, подбежал ко мне, и, прижимая меня к столу, стал целовать мои губы. И ныне у этих поцелуев был вкус безнадёжности. Не было больше никакой нежной любви, она схлынула, оставив после себя всё ту же беспроглядную чёрную тьму. – Я люблю тебя, как же я тебя люблю! Ты… ты необыкновенная! Ты моя муза! Любимая моя, единственная! С первого взгляда я понял, что ты не такая, как все… женщина-загадка… женщина-мечта… Я люблю тебя, моя Жозефина! Я люблю тебя! – Страстно приговаривал он в перерывах между поцелуями.
Я прикрыла глаза, откидывая голову назад, и облокотилась левой рукой о стол, давая ему время насытиться мною. Я всё ждала, когда же его руки сомкнутся на моей шее, или натуго затянут шарф, но этого не произошло. Он целовал меня, целовал, не прекращая. И когда он потянулся к моему шарфу, я замерла в ужасе, превратившись в один большой оголённый нерв. Я трепетала. Я чего угодно ждала от него, но Габриель лишь усмехнулся, и, размотав шарф, отбросил его в сторону, и уже ничто не мешало ему покрывать нежными поцелуями мою шею. И, знаете, что?
В этом чувстве неминуемой опасности, в этом леденящем душу страхе было что-то… что-то, невероятно возбуждающее. Наверное, это крайняя стадия извращения, если я в ту секунду ещё сумела получить удовольствие от его поцелуев, в последний раз.
А потом я взяла в правую руку лежащий на столе револьвер, приставила его к груди Габриеля и хладнокровно спустила курок.
XXIV
Когда я говорила, что не сомневалась ни секунды, между светом и тьмой, я с самого начала выбрала свет. Но никакого света у меня не будет без Габриеля, и я это прекрасно знала.
И этот выстрел, оглушительно прогремевший в тишине заброшенного домика, оборвал не только его жизнь, но и мою тоже. Я понимала, что недолго продержусь после того, что сделала только что. И, тем не менее, пошла на это осознанно. Всё равно пошла на это. Всё равно убила его.
Искренне надеюсь, что никто из вас никогда не узнает, каково стрелять в сердце человека, которого любишь, и который любит тебя. Не то, чтобы я целилась прямо в сердце, я до последнего так и не разобралась, как работает эта металлическая штука, но получилось у меня хорошо. В этот раз холодный курок револьвера поддался без малейших усилий, а вот в следующий, когда я приставила холодное дуло к своему виску, вообще ничего не получилось. Револьвер отказывался стрелять. Вместо громкого выстрела, обязанного покончить с моей жизнью раз и навсегда, прозвучал лишь сухой щелчок, и ничего больше. И о причинах можно было только догадываться – неужели в барабане был всего один патрон? Или, быть может, порох отсырел? Или ещё что-то? Я, на всякий случай, попробовала ещё раз, и ещё, но выстрелов, по-прежнему, не последовало.
Клянусь вам, я не боялась в тот момент, и не медлила ни секунды. В первый раз, восемь лет назад, решиться на самоубийство было страшно. Во
Страшно стало, когда револьвер не выстрелил. И когда Габриель, схватившись за грудь, рухнул к моим ногам, вот в ту самую минуту меня охватил парализующий, ледяной, животный ужас. Потому, что когда я стреляла в него, я думала, что я всего этого не увижу – не увижу, как он будет умирать.
Но чёртов револьвер де Бриньона отказался стрелять дважды! И я, измученная и еле живая от ужаса, отчаяния и боли, опустилась на пол рядом с Габриелем. Я не знала, что мне делать теперь. Я потерялась. Я была напугана, а ещё мне было очень больно. Так больно, что и словами не передать.
Особенно невыносимой эта боль показалась мне в тот момент, когда Габриель, поморщившись, поднял на меня взгляд. Вполне ещё осознанный взгляд. Последний взгляд.
– Жозефина! – Моё имя стоило ему небывалых усилий, но Габриель всё равно произнёс его. И улыбнулся. И до того жуткой казалась мне эта предсмертная улыбка, что я не выдержала, зажмурилась. А он, дотянувшись до моей руки, сжал её в своих окровавленных ладонях, и прошептал: – Я знал… знал, что ты погубишь меня… Моя Жозефина…
Короткое «Je t'aime» сорвалось с его губ, и это были его последние слова. Потом он затих, а его ладони всё так же продолжали сжимать мою руку. И я не смела отнять её, не смела отстраниться ровно до тех пор, пока не поняла, что он больше не дышит. Слёзы застилали мои глаза, я не видела ничего вокруг, и уже практически ничего не понимала. Перед глазами стояло лицо Габриеля, уже неживое лицо, искажённое предсмертной гримасой боли, но всё равно такое родное и прекрасное… И даже когда я крепко зажмурилась, в отчаянии схватившись за голову, этот образ никуда не исчез. Он никогда не исчезнет. Он будет преследовать меня вечно. Равно как и осознание того, что я сделала, какой поступок совершила, предав его, предав саму себя, предав нашу любовь.
Вероятно, я была не права. Но, клянусь вам, я не смогла бы жить рядом с убийцей! Может, я недостаточно любила его, чтобы простить эти «милые» хобби? Может, и так.
Но почему-то, где-то в глубине души, светлая часть меня говорила, что я поступила правильно. Убийца должен быть наказан. Этого требовал тоненький весёлый голосок Селины в моей голове, этого требовала простодушная и милая улыбка Габриэллы Вермаллен…
Теперь я тоже убийца. И меня тоже ожидает расплата. Я убила человека только что. Человека, которого успела всем сердцем полюбить. Человека, с которым хотела быть рядом до конца своих дней. И этот человек, умирая на моих руках, сказал, что любит меня. Всё равно любит, несмотря на то, что я сделала.
Получить его прощение перед смертью – это немного успокаивало. Всё лучше, чем раздосадованное: «Как же ты могла, Жозефина?» Но, в любом случае, через минуту это уже не будет иметь смысла.
Сдаваться властям я не собиралась.
Поэтому, сев на колени перед Габриелем, я склонилась к нему, вглядываясь в черты его лица. Затем, всё так же заботливо, как и прежде, поправила его разметавшиеся волосы, упавшие на лоб. Затем коснулась его губ в прощальном поцелуе, тех самых губ, что целовали меня так страстно ещё минуту назад. Они были всё ещё тёплые.