Феромон
Шрифт:
— Но ты права. Любая самка Асписа съела бы тебя.
Я смеюсь над этим. Немного горько, но эй, я воочию убедилась, что он прав.
— Да неужели? — спрашиваю я сухо, гадая, пропадет ли сарказм при переводе или он поймет. Он снова наклоняет голову, и я понимаю, что это своего рода довольная реакция. Он делает так только тогда, когда ему приятно и любопытно.
— Что касается питомцев… я видел людей на поводках с драгоценными камнями. Тебе бы не понравилось быть питомцем, — он говорит это так, что я вздрагиваю. Там есть подтекст, в который мне не хочется вникать. А еще…
Мы меняемся переводчиком, и его длинные пальцы касаются моих. Все мое тело просыпается, и я издаю тихий звук, который заставляет его снова ухмыльнуться. Не могу решить, это его настоящее выражение лица или что-то, что он перенял, наблюдая за мной. Я бы не удивилась, если бы это было так.
— А что это за странные, э-э, слизняки? — я жестикулирую наугад вокруг своей головы. Ему это, кажется, нравится, он пододвигается ко мне ближе. Мое тело горит от его близости, но я этого не признаю. Но черт, я снова его хочу. Я могла бы так всю ночь. — Когда я была на рынке, я видела, как эта огромная желеобразная штука проглотила одного из людей целиком.
Смена гарнитуры. Он мигает своими красивыми глазами, и я чувствую, как мои пальцы так и чешутся потрогать его рога.
— Ты можешь касаться меня, самка, — он звучит более чем забавленным. А еще, судя по всему, он читает мои мысли. Мои глаза округляются, а кожа вспыхивает розовым от смущения. — Я вижу, как ты меняешь цвет, когда тебе неловко. Как странно.
— Мне не неловко, — фыркаю я, зная, что он меня не понимает, и мне плевать. Я откидываю волосы назад, выставляя грудь на его обозрение. Мне вообще все равно. Серьезно. Я зрелая взрослая женщина. Не проблема сидеть здесь голой с его семенем между ног. Нет. — Угх, я бы убила за резинку для волос.
Я щелкаю пальцами и надеваю переводчик ему на голову.
— Жди прямо здесь.
Я чувствую его взгляд на себе, пока иду в его комнату с «сокровищницей», сразу замечая шнурок, который можно использовать. Я завязываю им волосы, а затем выхватываю шкуру из гнезда и возвращаюсь к костру, накинув ее на плечи. Если я села чуть ближе к нему, чем раньше, ну и что? Он ведь сказал, что я могу его трогать, верно?
Я забираю переводчик обратно.
— Существо-слизень, — говорит он наконец, будто обдумывал это, пока меня не было. — Я не знаю, как они сами себя называют. Мы зовем их Вредителями. Они едят всё. Они едят Асписов, — он переводит свои глаза-самоцветы с огня на мое лицо. — Я благодарен, что тебя не съели.
Это заставляет меня рассмеяться. Я прижимаю ладонь ко рту. В этот раз, когда мне нужно отдать ему переводчик, я пододвигаюсь еще ближе и надеваю его ему на голову, мои кончики пальцев задерживаются на его лице. Я прослеживаю место, где, как я знаю, находится его рот, от одной стороны головы до другой. Под его рогами есть маленькие отверстия, которые, как я полагаю, являются его ушами. Я деликатно обвожу их пальцами, и он содрогается, шипы поднимаются по всей длине его шеи и позвоночника, от макушки до самого кончика хвоста. Его чешуя тоже топорщится, немного похоже на птичьи перья.
— А кто этот чувак-мотылек? — спрашиваю я, с сожалением убирая руки на
Когда я забираю переводчик на этот раз, Абраксас издает фыркающий звук, от которого мой желудок завязывается узлом. Я… о мой бог, мне действительно нравится этот парень. Как? Почему? Вселенная еще никогда не была так жестока.
— Ах. Они называют себя Весталис. Мы называем их лицемерными глупцами. Они заявляют, что очистят нашу планету, прогонят монстров. Они никогда этого не делают.
Абраксас поворачивается ко мне и фыркает мне в волосы, заставляя их взметнуться вокруг головы своим теплым дыханием. Это так странно нежно, что я не знаю, как к этому относиться. Он, кажется, действительно серьезно воспринимает эту тему с парой. Если он отдал мне… если он отдал мне те спирали со своего члена, как он найдет себе другую пару? Что я наделала?
Спасла ему жизнь, вот что.
— Не волнуйся, самка. Если он попробовал ее кровь, то это потому, что она — его пара. Весталис не выбирают себе пар. Кровь поет. Она зовет их. Он не причинит ей вреда.
Он ждет, пока я верну переводчик, но я… я, блядь, лишилась дара речи. Я сдергиваю его с головы со странным, тошнотворным страхом в груди. Он бережно берет его и надевает, регулируя ободок.
— А что если… то есть ты говоришь, что чью кровь он съест, та и есть его пара? — я набрасываю еще вопросов, прежде чем мы поменяемся переводчиком. — В смысле, как это — пары? Что это вообще значит?
Абраксас явно улавливает мою панику. Он укрывает меня своими крыльями, и в этот момент я чувствую себя настолько защищенной и замеченной, что мне хочется закричать.
Если я останусь здесь, я никогда больше не увижу маму. Не буду спорить о гольфе с отцом. Не пообедаю с сестрами. Никогда не увижу, как женится мой младший брат. Я никогда не буду есть торт. Я не увижу шоколада, не говоря уже о том, чтобы его съесть. Ни вина. Ни гамбургеров. Ни ежегодных рождественских сигар. Я никогда не посмотрю кино. Никогда не прочту другую книгу. Никакой жареной курочки по пятницам. Никогда не стану домовладелицей. У меня никогда не будет ребенка.
Я заталкиваю все эти страхи в ящик и с грохотом захлопываю крышку.
— Как только он пробует ее кровь, он не может выбрать другую пару. Он умрет от разбитого сердца.
Ага. Понятно. Вот мы и снова приехали. Не могу не задаться вопросом: не теряется ли что-то очень, очень важное при переводе?
— Но, если она разлучится с ним, с ней все будет в порядке. Это не работает в обе стороны, как у Асписов.
Я надеваю на него переводчик, сердце колотится. Если этот тупой принц-мотылек… ну, по крайней мере, это облегчение. В смысле, для меня. Аврил-то достался короткий конец палки, да? Она была вся в моей крови, а меня только что вытерли, но… о боже.