Феромон

Стунич С. М.

Переводчик переходит к нему.

Я молчу какое-то время. Не могу это объяснить, но я буквально чувствую, о чем он говорит. Что-то связанное с этими спиралями и его членом — словно между нашими телами пролегли кровеносные сосуды. Я чувствую его внутри себя так, что это выходит далеко за рамки простого секса. Обмен жидкостями. Не только сексуальными, но и… кровью? Неужели я — его противоядие? Я ничего не понимаю, но пока не спрашиваю.

Здесь слишком интимно, слишком тихо.

Он продолжает вести

себя нежно, трется об меня головой, и мне от этого так абсурдно неловко, что хочется просто спрыгнуть с этого корабля и бежать далеко-далеко. Неловко не потому, что мне это не нравится, а потому, что нравится. Я наслаждаюсь моментом, хотя знаю, что не имею на это права, потому что мне нужно уходить. Мне нужно найти лучшую подругу и свалить домой.

— Я… я не знаю, что сказать, — признаюсь я, и он издает рокот, в котором я почти на сто процентов уверена — это смех.

Переводчик — обратно мне.

— Тебя было трудно завоевать. Мне повезло.

Он выскальзывает из меня с тем же резким щипком и капелькой крови. Я перекатываюсь на спину, чтобы посмотреть на него: вот он сидит, дикий, но прекрасный, инопланетный, но каким-то образом тоже человечный. Я пытаюсь сесть, и он помогает мне, обхватив талию хвостом для поддержки.

Я снимаю гарнитуру и протягиваю ему. Он принимает ее и надевает.

— Что это за… — я сглатываю смущение, неопределенно жестикулируя дрожащей рукой в районе таза. — Что происходит, когда мы… что это за ощущение? Откуда кровь?

Если не считать того начального щипка, боли нет. И я не чувствую себя разбитой. Просто легкая ноющая тяжесть, напоминающая о его теле в моем, не более и не менее.

Он наклоняет голову, ожидая, пока я подползу и заберу гарнитуру обратно.

— Мое тело — твоему. И наоборот. Кровь, яд и антитела.

Он встает на четвереньки и тащит меня за собой, придерживая хвостом за талию. Наверное, это к лучшему, так как я не уверена, что смогла бы сейчас идти сама.

Это… я бы сказала, что это быстро надоест, потому что никогда не любила приставучих парней. Но почему-то Абраксас интригует меня вопреки здравому смыслу. В истории вселенной не было пары хуже нас. Он с какой-то захолустной планеты-джунглей, я — с Земли. У нас никогда не может быть настоящих отношений.

Но, черт возьми, это лучший секс в моей жизни.

И, черт возьми, он нравится мне не только из-за этого.

Он сажает меня рядом с мертвой птицей и принимается ощипывать ее, а затем жарит над пламенем, которое разжигает, просто выдохнув искры изо рта. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Зеро смотрит на меня. Очевидно, она не может на самом деле смотреть, но вы понимаете, что я имею в виду.

«Я, может, и слепая, но слух у меня в порядке. Это звуки спаривания доносились из гнезда?»

Она звучит подозрительно. Ну, когда я читаю ее слова, они кажутся подозрительными. До сих пор не уверена, можно ли доверять этой стерве.

— Он просто снова трахал свои одеяла, — я пренебрежительно машу рукой, зная, что она меня не видит. Щеки

пылают. Абраксас пристально смотрит на меня. Он устроился у костра в «форме дракона», свернувшись на боку, а вокруг его тела вьются и плавают тени. — Что? Не смотри на меня так.

— Я доволен тобой, самка.

Вот что он мне говорит; гортанный рык из его груди и горла переводится прямо мне в ухо. Но я все равно слышу их — его настоящие, непереведенные слова. Его голос прекрасен, его язык гортанный и экзотичный.

— Ты проявила великую отвагу во тьме.

Не совсем понимаю, о чем он, но щеки горят еще сильнее. Со вздохом я наконец сдираю последние клочья своего топа, сбрасываю ботинки и швыряю их в сторону. Какая разница, если верх у меня голый? Абраксаса все равно интересует только низ. Нет, Ив, лгунья. Его интересуешь вся ты.

— Спасибо, но я мало что сделала.

Он не поймет моих слов, ну и ладно. Я смотрю в его глаза, полуприкрытые и странно нежные. Мой румянец — а я не из тех, кто часто краснеет — горит так сильно, что я прикладываю ладони к щекам, просто чтобы немного их остудить.

— Что это вообще были за теневые монстры?

Я собираюсь вернуть переводчик, но Абраксас его не берет.

— Ночные Пожиратели, — отвечает он легко, будто знал мой вопрос заранее. Я скептически смотрю на него.

— Сколько английского ты на самом деле знаешь? Да брось, чувак, — я подвигаюсь к нему поближе, стараясь игнорировать влажность между ног. Мы тут как пещерные люди. Понятия не имею, где мне отмыться. А отмывать, э-э, есть что. Он парень крупный. — Где ты выучил английский? «Маленькая»? «Блядь»? «Самка»? Ты знаешь подозрительно много.

Он мигает, отворачивается и начинает чесать рог когтистой задней лапой. Как кошка или собака. Боже.

— Работорговцы привозят твой вид сюда. Они говорят на языке твоего вида. Твой вид говорит на языке твоего вида.

Он смотрит на меня так, мол, «дурочка, а как еще я мог его выучить?». Что-то в его словах меня задевает — странное покалывание в животе, ужасно похожее на ревность.

Я поджимаю губы и скрещиваю руки на груди, чтобы спрятать ее от его блуждающего взгляда. А давайте будем честны: взгляд блуждает и задерживается. На груди. На губах. На беспорядке между моими бедрами. На моем лице. Щеки горят, как те два уродливых солнца, что жарят эту планету днем. Сейчас еще светло, но сумерки наступают быстро. Должно быть, мы проспали вместе большую часть дня. Но шторм прошел.

— И сколько людей ты сюда притаскивал? — спрашиваю я сухо. — Сколько у тебя было «пар»?

Не то чтобы я имела право судить. Я тоже не была девственницей до вчерашнего дня.

— К тому же, мне хотелось бы знать, со сколькими самками Аспис ты спаривался. Просто… я уверена, что не забеременею, но не хочу подцепить какую-нибудь драконью венеричку.

Абраксас скользит ко мне в вихре чернильных теней, окружая меня своей массивной фигурой. Он рычит мне в ухо, и в гарнитуре возникают странные помехи, будто само его присутствие сбивает настройки перевода.