Фарландер
Шрифт:
Суровым напоминанием близкой угрозы служило присутствие двух здоровенных телохранителей, глаза которых прятались за дымчатыми стеклами круглых очков, так что проследить за направлением их взглядов не представлялось возможным. На руках у них были перчатки с отравленными когтями.
И мать, и других Киркус слушал невнимательно. Нынешнее собрание не было официальным: представители высшей касты пришли в Шай Мади прежде всего пообщаться, а заодно и развлечься. Тем не менее все эти люди занимали важное положение, а значит, не могли не продолжать придворные игры.
Не удостаивая столь мелкие проблемы
Лара так и не появилась. Ее последний любовник, генерал Романо, прибыл один и теперь обсуждал что-то в углу с генералом Алеро. В какой-то момент молодой генерал, словно почувствовав что-то, повернул голову и посмотрел на Киркуса.
Соперники обменялись полными ненависти взглядами.
Романо был племянником последнего Патриарха и считался самым ярким представителем одного из старейших и влиятельнейших семейств ордена. Молодой Романо был главным претендентом на должность, занимаемую сейчас Сашин, но все понимали, что ему придется подождать до конца ее правления, а к тому времени о своих притязаниях на пост Патриарха сможет заявить и Киркус. Другими словами, выбирая нового любовника, Лара не могла найти человека, столь же твердо настроенного против Киркуса.
Оставаясь в дальнем углу, генерал медленно наклонил голову в направлении Киркуса, который ответил на приветствие таким же сдержанным жестом.
Если бы Лара собиралась прийти, то пришла бы с Романо, размышлял Киркус. И раз ее нет, значит, она по-прежнему его избегает. Его последний публичный срыв в верхних банях Храма Шепотов, случившийся на следующий после возвращения день, поставил в неприятное положение обоих.
Он надеялся, что при встрече с Ларой сможет держаться спокойно и с достоинством, подобающим зрелому мужчине. Этого статуса, как ему представлялось, он достиг за время многомесячного путешествия. Но получилось иначе. Стоило увидеть Лару — она прошла мимо, даже не взглянув в его сторону, — как внутри словно что-то взорвалось, и в следующее мгновение он уже орал ей в спину дрожащим от гнева и ярости голосом, выплевывал обрывки слов, смысл которых не мог понять и сам.
— Скоро мне потребуется ваше согласие, Матриарх, — говорила жрица Сулл, обращаясь к его матери. — До годовщины Аугере эль Манн остается чуть более месяца.
Киркус болезненно сглотнул подступивший к горлу комок и, переведя взгляд на закрытые двери в конце комнаты, прислушался к разговору.
Опустив голову, жрица Сулл демонстрировала подобающую положению лояльность и смирение, хотя Киркус и подозревал ее в противоположном.
— Мне нужно знать, устраивают ли вас планы празднования. Как-никак, в этом году мы отмечаем пятидесятую годовщину маннианского правления. Возможно, у вас есть какие-то свои предложения.
— Нет-нет. — Его мать махнула левой рукой,
— Да. — Сулл склонила голову чуточку ниже. — Я, кажется, даже слышала кое-что об этом. Мокаби предлагает еще один план вторжения в Свободные порты. Старому вояке и на покое нет покою.
— Как всегда, ваши уши слышат лишь отголоски, принесенные на крыльях скуки. — В нетерпеливом тоне матери прозвучала та усталость, которую Киркус так часто замечал в последние дни.
— И все-таки... — начала Сулл и умолкла на полуслове.
— Хорошо, что вы с мамой лучшие подруги, — рассмеялся Киркус. — Кто бы еще стал слушать, как вы здесь собачитесь.
Сулл улыбнулась, хотя ее улыбку можно было принять за гримасу.
— Мать произвела тебя на свет, щенок. Мог бы выказывать побольше уважения.
В ответ он лишь похрустел зернышками, оставив при себе слова, которые мог сказать.
В каком-то смысле Сулл относилась к нему как тетушка, по-матерински, если, конечно, такое понятие применимо к ордену, где отношения основаны на верности и необходимости, а не на любви и доброте.
Мальчишкой Киркус жил в Храме Шепотов, в обширных апартаментах матери и бабушки — одна была последней гламмари, или избранной супругой, Патриарха Анслана, другая доверенным советником по вопросам веры. Сулл чаще посещала их там, нередко в сопровождении дочери Лары. Летними вечерами Сулл занимала женщин историями из далекого прошлого, а Киркус с Ларой сидели на балконе, где стояли клетки с пищащими и царапающимися зверьками, которых он собирал на протяжении нескольких лет. И внизу — город Кос, укрытый, словно саваном, меркнущим вечерним светом.
Город-остров лежал перед ними как на ладони: естественный выступ на восточном берегу, диагонально уходящий в море; четыре насыпных выступа на северном, похожие на растопыренные пальцы; все вместе составляющие так называемые Пять Городов, каждый из которых жался к самому краю воды. Ребенком Киркус представлял остров как огромную, повернутую к солнцу ладонь, мизинец которой был землей сторонников Манна. Оттуда, с балкона Храма, расположенного в самом сердце города, он мог часами, не уставая, изучать этот пейзаж.
В те долгие теплые вечера Сулл вела свои рассказы хрипловатым шепотом, как будто слова были драгоценностями, требовавшими особенно бережного отношения. Она вспоминала то время голода и мора, время Большого Испытания, когда ее мать и бабушка, еще молодые женщины, работали втайне на культ; обе отчаянные, дерзкие, необузданные в желаниях и страстях; обе вступившие в орден из-за любовника, которого честно и мирно делили меж собой.
Обе участвовали потом и в событиях Долгой Ночи, последовавших непосредственно за пожаром, уничтожившим весь город. Вместе они убили одного из высших чиновников, жившего в роскошном особняке, когда город лежал в руинах, а люди умирали от голода. Обе были свидетельницами безумной казни девочки-королевы и даже сыграли в этом представлении свою, небольшую роль. Обе стояли потом, коленопреклоненные, у ног самого Первосвященника Нигилиса на церемонии провозглашения его первым Святейшим Патриархом Манна.