Фарландер
Шрифт:
Пока же, впрочем, день этот был еще далек. Ежедневная практика понемногу избавляла от ненужной впечатлительности, а постоянное напряжение сил отвлекало от размышлений о том, к чему это все ведет. По прошествии некоторого времени Нико вообще перестал об этом думать.
Были в новой жизни и приятные неожиданности. В какой-то момент Нико поймал себя на том, что с нетерпением ожидает сеанса медитации. Сеансы эти проходили по два раза в день, и каждый длился целый час. Некоторым они давались нелегко — главным образом тем, кто придерживался отличных от даосизма религиозных взглядов. Этого Нико понять
Сам он истовым верующим себя не считал и всегда с трудом переносил ритуалы, исполняемые невнятно бубнящими что-то монахами в их задымленном храме, куда время от времени затаскивала его мать. И вот теперь его по-настоящему увлекали эти сеансы, проводившиеся либо в тихом зале с полированными деревянными полами и степами, либо, если благоприятствовала погода, во дворе. Религиозного содержания в этих сеансах было мало, поскольку и сами рошуны вопросами доктрины себя не утруждали. Опустившись на колени, положив руки на колени, они полностью сосредотачивались на дыхании и оставались в таком положении до удара колокола, обозначавшего истечение часа.
Со временем, научившись расслабляться и при этом сохранять концентрацию, Нико понял, что цель — полная неподвижность — вполне достижима. После сеансов он чувствовал себя посвежевшим и более собранным, заметно улучшалась и координация.
Прошло несколько недель, прежде чем Нико вспомнил, что так и не написал письмо домой. Ему даже стало не по себе от той легкости, с которой он забыл мать. В письме он сообщил, что здоров, а к сообщению приложил подробное описание обычного дня своей новой жизни, опустив при этом детали, которые могли бы вызвать у матери беспокойные мысли.
Помочь с отправкой взялся старый друг Эша по имени Кош, организовавший доставку письма в порт Чим, куда рошуны ездили за провизией. Оттуда оно ушло к одному контрабандисту, промышлявшему торговлей со Свободными портами в обход установленной маннианцами блокады. Нико надеялся, что когда-нибудь послание дойдет до адресата. Выполнив сыновний долг, Нико благополучно забыл о матери.
В День Глупца все получали выходной и могли заниматься чем угодно. Остальные ученики сбивались в группки по двое-трое, Нико же, предоставив им веселиться в меру возможностей, отправлялся на прогулку в горы, где проводил время, любуясь их величием. Такие дни превращались в подлинные праздники, напоминавшие отчасти ту счастливую пору, когда он вот так же беззаботно бродил по холмах в окрестностях их дома в компании верного Буна.
Рутина новой жизни накладывала свой отпечаток. Какое-то время Нико не оглядывался назад и не смотрел вперед.
Однажды утром, после завтрака, Нико увидел идущую через двор девушку и замер в изумлении, уронив ведро с водой. Сердце его заколотилось. Но не потому лишь только, что в монастыре появилась женщина. И не внешность ее была тому причиной — простая черная ряса да длинные прямые волосы, обрамлявшие умытое солнцем лицо с резкими чертами и большими глазами. Пожалуй, именно ее походка, свободная и уверенная, выдающая плавную грацию скрытого тканью тела, привлекла взгляд, столь долго лишенный возможности любоваться такого рода зрелищем. Забыв
Проскочив в дверь, он торопливо огляделся. Девушка пропала. А может, ее и не было вовсе? Может, это все игра воображения?
В последующие дни Нико видел ее еще несколько раз. Но только мельком, когда занимался на площадке или спешил туда и не мог позволить себе задержаться. Раздраженный и сердитый, он все чаще ловил себя на том, что рыщет взглядом по сторонам, выискивая запавшую н память фигуру.
Не выдержав, он однажды за ужином обратился к Алеасу:
— Кто она?
— Кто? — переспросил Алеас, выдав себя тоном притворной невинности.
— Ты прекрасно знаешь кто. Та девушка, которую я постоянно здесь вижу.
— Она не просто та девушка, — осклабился приятель. — Она — дочь моего мастера, и тебе бы лучше не пялиться на нее и вообще держаться подальше. Мой мастер очень ревнив.
— Дочь Барахи? — Нико не верил своим ушам.
— Твое отношение к человеку никак не влияет на его способность иметь детей.
— Как ее зовут?
— Серезе.
— Мерсианское имя.
— Верно, — кивнул Алеас. — Ее мать была мерсианкой. Знаешь, ты задаешь так много вопросов. С чего бы это?
— Каких еще вопросов? — Нико отвернулся, но тут же, не удержавшись, спросил: — А она надолго здесь?
Приятель вздохнул:
— Ну ты хитрец. Рискую показаться занудой, но все же повторю. Она — дочь Барахи. Сюда приезжает на несколько недель повидать отца. Потом возвращается в Кос. Серезе работает там. На нас. Если с Серезе здесь что-то случится, если кто-то станет досаждать ей, приставать к ней — то есть заговорит, посмотрит или подумает о ней, балуясь с собой под одеялом, — мой мастер насадит на нож твои яйца. Можешь не сомневаться. Ты только глянь на него — он же и сейчас за нами наблюдает. И еще выговорит мне только за то, что я просто разговариваю с тобой.
Нико поспешил отвернуться — предупреждение Алеаса не было пустой болтовней.
Приятель занялся похлебкой, а Нико осторожно прошел взглядом по трапезной. Увы, девушки не было.
На следующее утро их дорожки наконец-то сошлись, и он мгновенно понял: сама судьба предопределила эту встречу. Нико твердо верил в такого рода вещи.
Был День Глупца и, следовательно, выходной, а потому Нико отправился в прачечную — постирать одежду, а потом, по обыкновению, прогуляться в горы.
И вот там-то, в заполненном паром помещении, напоминающем пещеру, Серезе выкручивала постиранное белье. Нико остановился у порога. Что же делать, войти или уйти?
— Привет, — небрежно бросила она, оглянувшись через плечо.
Это все решило. Он закрыл за собой дверь, прошел к висевшему над огнем железному котлу с кипящей водой, бросил на пол узелок с одеждой и только потом кивнул ей и улыбнулся.
Серезе положила тунику в корзину с бельем. Рукава ее рясы были закатаны, черные волосы убраны назад, лицо разрумянилось от жары. Наблюдая за ней, Нико решил, что она примерно одних с ним лет.