Фарландер

Бьюкенен Кол

Ошо задумался, но, похоже, не найдя в словах собеседника ничего такого, чему можно было бы возразить, промолчал.

— Вспомни, что ты сам всегда говорил, когда я сомневался в том или ном решении? — продолжал Эш.

— Я много чего говорил. В том числе и немало ерунды.

— Да, но что ты повторял чаще всего?

— А-а, — проворчал Ошо. — Улыбнись и бросай кости.

— Достойная позиция.

Генерал ордена шумно — но не раздраженно, а скорее с облегчением — вздохнул и еще глубже ушел в кресло. Взгляд его, казалось, привлекло

что-то на резном столике. Может быть, игра солнечных лучей. Сам столик был изготовлен из дикого тика, которым обшивались корабли, тридцать лет назад перенесшие их сюда от берегов далекой родины.

Наблюдая за стариком, которого он знал едва ли не всю жизнь, Эш заметил, что тот, сам того не замечая, почесывает левую ногу. Говорить он ничего не стал и лишь улыбнулся про себя.

Исчерпав аргументы и достигнув, похоже, некоего согласия, оба погрузились в приятное молчание того рода, что может продолжаться часами без необходимости поддерживать разговор. Внизу, под полом, что-то звякнуло — то ли оброненное кем-то учебное оружие, то ли кухонная утварь. Скорее второе, подумал Эш, учитывая близость полуденной трапезы. Через открытое окно в комнату проникали ласкающие обоняние запахи свежеиспеченного киша и тушеных овощей.

Ошо зашевелился, глянул на руку, потирающую ногу, и усмехнулся:

— Двадцать лет вместо ноги деревяшка, а до сих пор ее чешу.

Эш не слышал. Голова разламывалась от тупой боли. Он потер ладонью лоб.

— Ты как, дружище? Все хорошо?

Ответа не последовало, и Ошо, поправив протез, поднялся и, прихрамывая, прошел через комнату к окну.

— Да, — ответил с опозданием Эш, но голос дрогнул, и он, пытаясь выдавить боль, сжал пальцами виски.

— Опять голова? — спросил Ошо, положив руку на плечо друга.

— Да.

— И с каждым разом все хуже?

Эш просунул руку под рясу, вытащил кожаный кисет и, развязав дрожащими пальцами шнурок, достал сушеный лист дульче.

— Иногда я совсем ничего не вижу. — Он положил лист в рот, к щеке.

Ошо потрепал его по плечу, что было весьма необычно — генерал ордена редко позволял себе утешительные жесты.

Эш достал и положил в рот второй лист.

— Я могу что-то сделать для тебя? Может быть, Ченг?

— Нет, мастер. Он мне не поможет.

— Перестань называть меня мастером. Ты уже давно не мой ученик.

Боль немного отступила. Эш нашел в себе силы улыбнуться, но отвел взгляд, заметив, как вдруг потемнели и повлажнели глаза его старого наставника.

— Просто мы стареем быстрее, чем думаем, — сказал он, пытаясь увести разговор от невеселой темы.

— Нет. — Ошо устало вернулся на место. — Это ты стареешь быстрее, чем думаешь. Я-то давно понимаю, что дряхл и немощен. Вот и подумываю уйти на покой, сохранив хотя бы видимость достоинства.

— Я думаю о том же, — признался Эш.

Устроившись на стуле, старый генерал пристально посмотрел на него из-под полуопущенных век.

— Когда у тебя

появился ученик, я решил, что ты так и сделаешь. Почему же передумал?

— Не передумал. Несколько месяцев назад у меня был с тобой разговор. Мысленный.

— Это когда ты был во льдах?

Эш кивнул.

— Если так, то, может быть, не только у тебя со мной. Примерно в то же время мне приснился довольно странный сон. Помню, я даже замерз. Ты тогда не верил, что сможешь вернуться.

— Не верил. Но ты предложил сделку. Пообещал, что я доберусь до дому живым, если приму твое условие. Я согласился.

— Понятно. И в чем же суть сделки?

— Ты не отстранишь меня от работы, если я возьму ученика.

— Вон оно что, — хмыкнул Ошо. — Тогда понятно. Да, сделка честная, и я свое слово сдержу.

— Хорошо.

— А скажи-ка, как ты его выбрал?

Эш замялся, не зная, что ответить. Память вернула его в Бар-Хос, в душную комнату, где он дремал, пережидая самое жаркое время, когда забравшийся туда паренек попытался стащить его кошелек.

Ему снился тогда дом: небольшая деревушка Аса, уют но расположившаяся среди гор, над уходящими вниз рисовыми террасами и засеянным овсом полем, растянувшимся до бескрайнего синего моря.

Была там и его молодая жена, Бутаи. Она стояла у порога их скромного домика, с полной корзиной полевых трав. Обладая чудесным даром обращать цветы в тонкие, едва уловимые запахи, Бутаи частенько удивляла его новыми ароматами. Их сын, мальчишка четырнадцати лет, колол дрова — с легкостью и уверенностью, достигаемой лишь немалой практикой.

Эш помахал им, но они его не видели — смеялись над чем-то, что сказал сын. В такие моменты Бутаи становилась похожей на девчонку.

А потом он вдруг очнулся в незнакомой комнате, в незнакомом городе, в незнакомой стране и в какой-то незнакомой жизни, которая никак не могла быть его собственной... с влажными от горя глазами и ощущением потери внутри, таким острым, таким свежим, словно это произошло только вчера. Накатившая боль почти ослепила. Он попытался позвать кого-то, кто был рядом, приняв его на мгновение за своего сына, но зная — на каком-то другом уровне, — что это не сын и сыном быть не может... никогда. И в тот же миг пришло чувство одиночества, настолько всепоглощающее, что он не мог даже пошевелиться. «Я умру в одиночестве, — подумал он. — Умру вот так, слепым, и никого не будет рядом».

— Похоже, — услышал он собственный голос, — не я выбрал его, а он меня.

Если Ошо и не принял такое объяснение, то, по крайней мере, выражать несогласие не стал.

— А для чего? Об этом ты задумывался?

— Не знаю. Наверное, в каком-то смысле мы оба нуждались друг в друге.

Ошо понимающе кивнул, но мысли свои, если таковые и возникли, оставил при себе и заговорил о другом:

— Значит, о том, чтобы принять от меня бразды, ты не думал? Вообще-то я на это и рассчитывал, когда упомянул Бараху.