Фабрика мертвецов
Шрифт:
– Я не собираюсь никуда… - вместе начали Ингвар и Петр – и также вместе умолкли, обменявшись мрачными вызывающими взглядами.
– Вас, Петр, никто не держит: хотите – оставайтесь! – небрежно обронила Анна. – Я поеду… вот, с Зинаидой. – молодая помещица ловко, как белка, вскарабкалась на паро-кота – только пышный подол мелькнул! – Не можете же вы, дети, кататься по окрестностям совсем без взрослых. А вы садитесь к Ингвару, Ада! Присмотрите, чтоб он больше не лез ни в какие драки. Слышите, Ингвар! Иначе я вынуждена буду все рассказать
Ингвар застыл рядом с фырчащей паро-телегой, не способный понять: как из бойца за семейную честь он вдруг превратился в драчливого мальчишку? Зато Ада покраснела… побледнела… и чуть не бегом кинулась к паро-телеге.
Ингвар растерянно поглядел на девочку…
– Подайте же руку барышне Шабельской, Ингвар! – почти простонала Анна. – Где ваши манеры?
Руку закрасневшейся Аде он подал. Поглядел на усевшуюся на облучке девушку – Ада нервно стиснула пальцы и потупилась – и перевел полный неприязни взгляд… на Митю.
– Что значит – оставайтесь? – возмущенно выпалил очухавшийся поручик.
– Не пешком же мне в поместье идти! Дмитрий! Дайте руку, ну!
Митя недовольно поглядел на него сверху вниз: вот же… лошадник! С такими манерами только коням хвосты крутить… а не на паро-коней лезть. Хотя ладно… Прогулка, пусть даже с младшим Шабельским за спиной, все лучше скандала. А уж Анна Владимировна хороша… справилась не хуже настоящей светской дамы. Может, он недооценивает местных жителей? Ну, по крайней мере, жительниц?
Зинаидин паро-кот звучно лязгнул стальными суставами – под задними лапами образовалась радужная лужица машинного масла – выровнялся и неспешно двинулся в сторону деревни. Следом затарахтела паро-телега – Ада слабенько пискнула при первом же толчке и обеими руками вцепилась в Ингвара. Тот поглядел на нее недоуменно, но отталкивать не стал. Митя вздохнул… и повел паро-коня следом.
– Напрасно вы влезли, молодой человек. – после недолгого молчания вдруг пробурчал у него за спиной Петр.
Митя сделал невинно-изумленные глаза: это выражение у него было отработано еще с тех лет, когда бонна водила его, маленького, в Летний сад – ни одна пожилая дама не могла пройти мимо, не потрепав «милое дитя» по щечке и не одарив сладостью.
– Не мог же я оставить Зинаиду и Аду без помощи! Они так испугались… я уж думал, вы и вовсе разбились.
Если сестрички надеялись, что он все возьмет на себя, то напрасно. Пусть сами с братцем разбираются.
На мужчин, сдается, выражение не действовало – или это поручик такой толстокожий?
– Напрасно влезли, говорю. – тяжелым, как валун голосом, прогудел поручик, а от его буравящего взгляда хотелось потереть затылок, а еще более – поднять автоматон на задние ноги и выкинуть Петра из седла. – Вы с батюшкой у нас люди новые, иначе знали бы: раньше… позже… А только Шабельские всегда получают, что хотят. Есть у нас свои… способы, с которым даже Кровным не сладить. А вы ведь и не Кровный, верно? Так только, с Кровной
Воцарилось молчание, разбиваемое только стрекотом и лязгом автоматонов.
– Вот и деревня! – из седла обернулась к нему Зинаида.
Деревня была мертвой.
Глава 17. Деревенское радушие
Дзонг-дзон-дзонг… - позванивали копыта паро-коня. Клац-клац-клац… - паро-кот ступал почти бесшумно, лишь легкое клацанье слышалось, когда стальные когти погружались в плотно утоптанную землю деревенской улочки. Дыр-дыр-дыр… - от паро-телеги было больше всего шуму: она фырчала, как простуженный еж, и дрожала, будто насмерть перепуганная, еще и подпрыгивала на каждой колдобине. Автоматоны въехали в узенькую немощеную улочку, по-змеиному вьющуюся меж плетеных заборчиков. За ними, в обрамлении ярко-желтых подсолнухов сияли на солнце чисто выбеленные хаты под золотистыми соломенными крышами… и совсем уж нестерпимо сверкали широкие полоски соли, зачем-то опоясывающие каждый беленый домик.
Митя невольно крякнул – учитывая цены на соль, тут, пожалуй, просыпано целое состояние! И он знал лишь одну ситуацию при которой простые люди шли на эдакие траты.
Деревенька казалась написанным ученической рукой пейзажем: яркие, до боли, краски… и ни одной человеческой фигуры, оживить композицию. Ни ребенка, выскочившего на улицу, чтоб подивиться на автоматоны. Ни старухи, выглядывающей из-за плетня, ни любопытной молодки, до пояса высунувшейся в окошко. Только маленькая фигурка промелькнула на другом конце улицы – взвился край пестрой юбки, яркая лента – и девчонка исчезла.
– Они что здесь, все умерли? – Митя покосился на соляные полосы и кончиками пальцев невольно огладил прячущийся под манжетой посеребренный клинок.
– Остап Степанович здешнее быдло в строгости держит. – со странной смесью удовольствия и зависти процедил поручик. – Безделья не любит.
«И собак». – подумал Митя, внимательно разглядывая с высоты паро-коня очередную дворовую конуру за плетнем: как и предыдущие – пустую. Рядом валялась цепь с ошейником, уже изрядно проржавевшая. В сочетании с солью вокруг домов и тревожно-алых колец маков у каждого плетня – наводило на размышления. А ведь он уже слыхал про некоего Остапа Степановича.
– Ну-с, и зачем мы сюда приехали? – насмешливо поинтересовался младший Шабельский.
«Затем, чтоб госпожу Штольц увидали в большой компании, да на одном автоматоне не с Петром, а с Зинаидой Шабельской, и могли рассказать об этом мужу». – мысленно усмехнулся Митя.
– Я… ужасно хочу пить! – нервно теребя манжет кремового платья, пролепетала Анна.
– Полагаю, кофейни или кондитерской с открытой террасой, где можно выпить прохладительного, здесь нет? – мученически вздохнул Митя. «Не стоит глядеть на меня как на умалишенного, господа и дамы. Я же сам сказал «полагаю – нет».