Это в сердце моем навсегда
Шрифт:
Ну мы с Омельченко потопали. Почти вплотную приблизились, смотрим, а там немцы. Я кричу им: "Хенде хох!" - и автомат трофейный направляю. А они - кто лежит, кто сидит, и на мой оклик чихали. Еще раз рявкнул и хотел уже дать очередь, но потом решил, если спят - возьмем живьем. Подошли с Омельченко, а они все, как деревяшки, мерзлые. Просигналили своим, а сами стог обшариваем. Вытащили капрала, вроде живой еще. Кое-как привели в чувство. Но сказать ничего не может. Ладно, думаю, в штабе разберутся. Подошел лейтенант, сосчитал остальных и вывел в блокноте цифру "18". Собрали
– Дядя Вася, а где ты сегодня всю ночь пропадал?- поинтересовался боец, перетиравший в ладонях какую-то траву.
– Где был? Могу ответить, не секрет. Выполнял задание "тройки" (шифрованный номер командира полка). Дал он мне пакет и сказал: "Немедленно доставь в штадив. Очень важно". Взял я конверт, повторил, как полагается, приказание и направился к мотоциклу. Сел в коляску - и помчались. Ветер встречный, холодный. Мне еще туда-сюда, а вот водителю совсем плохо. Но доехали, направляюсь к землянке, вдруг слышу: "Стой! Кто идет?" Говорю пропуск. Потом вглядываюсь и глазам не верю. Омельченко! Какими судьбами? Расцеловались. В сорок первом вместе попали в госпиталь, а выписались порознь, с тех пор не виделись. "Ты по какому делу?
– спрашивает.- "С донесением",отвечаю.- "Малость обожди, там сейчас ругачка идет. Замполит с начсандива стружку снимает за то, что солдаты всякую полынь да навоз курят".
В этот момент появился начальник штаба. Увидев меня, спросил: "Откуда?" Докладываю: "Из "хозяйства" Дружинина с донесением".- "А что же не докладываешь, а лясы тут точишь?" Я чуть не сгорел от стыда. Хорошо, что в землянке освещение плохое, не видно. Начальник штаба вскрыл пакет, прочитал, поставил на конверте время. Затем спросил меня: "Как живете?" А я возьми да и бухни: "Все, говорю, хорошо, только курить нечего!" Смотрю, лезет в полевую сумку и достает вот это.
Дядя Вася вынул из кармана пачку махорки и высоко поднял ее над головой. Курильщики восторженно загудели, только один из присутствовавших остался к этому равнодушным. Он заинтересовался другим.
– Дядя Вася, а почему это теперь донесения стали с нарочным посылать? Ведь раньше как было: зашифруют и на рацию. Быстро и на морозе не крякать.
– Ну это не моего ума дело. Может быть, рация но выдерживает мороза, а может, еще что. В общем, приказывают - исполняй.
Отвечал дядя Вася с лукавинкой. Он, видно, о чем-то догадывался, но молчал.
– Дядя Вася, не томи, давай подымим,- попросил Звягин, жадно глядя на курево.
– А я думаю так,- заметил пулеметчик Копытов,- пусть дядя Вася закурит, а мы будем дымком довольствоваться. Некурящих за дверь, чтобы зря добро не тратили. Так-то экономнее будет.
– Нет,- возразил Василий Васильевич.- В первую очередь предлагаю свертеть по одной цигарке на десять
Против такого распределения никто возражать не стал.
Рубцов, до сего времени лежавший молча, встал, потянулся и включился в разговор:
– Слышал я, товарищи, как вы курительную проблему решаете. Я пришел к вам, чтобы сообщить приятную весточку. Вчера мы получили письмо из Дагестана, где формировалась дивизия. Наши шефы благодарят нас за стойкость и выражают уверенность, что мы в конце концов разобьем врага. Труженики тыла прислали нам полушубки, валенки, носки, перчатки. Не забыли и про табачок.
Дружное "ура" потрясло землянку, а Рубцова так качнули, что он едва не ударился о перекрытие.
Да, в то напряженнейшее время даже такие простые вещи, как пачка махорки, не говоря уже о добром слове, вызывали у нас радость, несли в себе огромный заряд энергии. За Родину, за свободу и счастье народа советские воины готовы были биться до последней капли крови, до последнего дыхания.
Политработники, коммунисты в комсомольцы поддерживали в бойцах это чувство, развивали и утверждали его.
В Зургене полным ходом шла работа по оборудованию командного пункта. Жители этого поселка были эвакуированы. Но в одной глинобитной хатке кто-то остался. Командир комендантского взвода обнаружил в ней пожилую калмычку.
– А почему здесь, бабуся?
– напустился на старушку лейтенант.- Тебе что, жизнь надоела? Ну-ка быстренько собирай свои вещи. Все ваши давно уже за Волгой.
Женщина не шелохнулась.
– Что молчишь? Или русского языка не знаешь?
– Язык-то знаю, да вот не понимаю, почему со своей земли уходить заставляешь?
– Об этом сейчас разговаривать некогда, приказ выполнять надо.
– Никуда я отсюда не поеду. Я тут родилась, выросла. Это моя родина. А если вы за Волгу отступите, сама буду бить немцев сколько сил хватит.
Командир взвода пожал плечами и направился в штаб.
Я слышал его доклад и спросил:
– А у бабуси еда есть?
– Не знаю,- растерялся лейтенант.
– Узнайте. Если нет, обеспечьте! Когда командир комендантского взвода вышел, я обратился к комиссару дивизии Скобелеву:
– Как находишь этот факт, Петрович? Ведь женщина могла уйти, но сама решила - ни шагу назад.
– Пусть остается с нами,- согласился Скобелев.
Бабуся стала у нас своим человеком. Она ухаживала за ранеными, стирала бойцам белье, помогала готовить пищу. Солдаты относились к ней с уважением.
В бескрайних приволжских степях продолжались жесточайшие бои.
Основательно закрепившись на рубеже Сарпинских озер, мы теперь уже твердо верили, что ни под какими ударами не дрогнем и на восток не сделаем больше ни шагу. Наоборот, день ото дня крепла у нас надежда на скорый перелом в ходе событий.
И он наконец наступил.
18 ноября мы со Скобелевым были вызваны в штаб армии. Командующий генерал Н. И. Труфанов объявил приказ о наступлении. Нашей дивизии предстояло действовать на левом фланге 51-й армии. Перед нами поставили задачу овладеть селением Садовое, в дальнейшем продвигаться в направлении Кануково, Кенкря.