Если небо молчит
Шрифт:
Почувствовав частичную свободу, Маргарита быстро подтянула колени к животу и, почти не целясь, со всей силы всадила обе ступни в обвисшее брюхо Журналова. Тот охнул и, согнувшись, попятился назад.
– Дура! У тебя что, забавы такие? Думаешь, это возбуждает? – Он опять приблизился и получил новый удар в пах. – Сука! – Врач взвыл от боли и злости. – Сначала дразнишь, зазываешь, а потом обламываешь, да? Динамить вздумала? Со мной такие фокусы не проходят, крошка! – И он, отмахиваясь от ударов и норовя поймать ноги брыкающейся Маргариты, бросился на нее всей тушей.
Девушка хрипло застонала. И без того
В тот самый миг, когда иссякла последняя надежда на спасение и она с отвращением и болью почувствовала, как в нее входит разбухшая твердая плоть, многострадальный ремешок на правом запястье наконец сдался и выпустил добычу. Не медля ни секунды, Маргарита перехватила трубку капельницы, выдернула из руки канюлю и, крепко зажав в пальцах иглу, несколько раз с силой вонзила ее в шею своему обидчику.
Журналов издал звук, похожий на свист чайника, мотнул головой, еще не до конца понимая причину острой боли, дернулся в сторону и, перевалившись через бортик, рухнул на пол. Медсестра извлекла из горла трубку респиратора, давясь слюной и едва справляясь с рвотными спазмами, и, ломая ногти, принялась отстегивать левую руку. Через мгновение доктор поднялся во весь рост, зажимая ладонью хлещущую кровь и дрожа от ярости. Его рот скривился, обнажая прокуренные зубы, а белки глаз сделались багровыми. Тугая пряжка на ремешке заела, Маргарита отчаянно царапала ее, выкручивая кисть то вправо, то влево и подвывая от страха.
– Тварь! – прохрипел Журналов и, схватив моток провода, еще четверть часа назад казавшийся девушке спасительным, накинул ей на горло. – Убью… С-сука-а… – Он зашипел, ожесточенно затягивая петлю, Маргарита опрокинулась на спину и, мгновенно извернувшись, ударила его ногой в лицо. Врач опрокинулся, но удержался на ногах. Измазанный кровью, лохматый и страшный, с вытаращенными глазами, он вновь накинулся на медсестру, растопырив пальцы и норовя ухватить ее за шею. Девушка встретила его новым ударом – на этот раз более эффективным: судя по звуку, она сломала противнику нос. Евгений Игоревич взвыл и рухнул на колени перед кроватью.
Пряжка наконец щелкнула, и Маргарита, высвободив вторую руку, перекинулась через бортик с другой стороны, коснулась ладонями пола и беспомощно забарахталась в воздухе, потому что обезумевший Журналов крепко держал ее за ногу.
– Тебе конец! – орал он, захлебываясь кровью. – Я тебя убью и все равно оттрахаю – уже мертвую!
Маргарита завизжала, сделала попытку дотянуться до ножки соседней кровати, но не успела и лишь царапнула ногтями линолеум – озверевший врач с удесятеренной силой тащил ее обратно. Она попыталась лягнуть его свободной ногой, но промахнулась.
– Сдохнешь в мучениях! – Журналов задыхался от бешенства и от нелегкой борьбы. – Я препарирую твой куриный мозг!
Девушка ухватилась за крепежные скобы под днищем кровати, нащупала рычаг трансформера и рванула его на себя. Нижняя часть койки резко опустилась вниз, и врач, потеряв равновесие, соскользнул коленом с бортика и выпустил свою жертву. Маргарита упала на пол, больно ударившись
Доктор, однако, не спешил. Он обдумывал, как ужесточить расправу и продлить себе удовольствие. Теперь, когда Маргарита была в его руках, можно было подойти к наказанию творчески и с фантазией.
Девушка уже не кричала. Она лишь стучала зубами, как в ознобе, и судорожно всхлипывала. Евгений Игоревич стоял перед ней, тяжело дыша, – окровавленный, поцарапанный, в разодранной рубахе, без штанов, с безвольно свисающим, сморщенным пенисом – и плотоядно скалился.
– Попалась, сучонка… Сейчас мы доиграем в игру, удачно тобой придуманную… С респиратором и связанными ручками… А потом… Потом я решу, на сколько частей тебя резать.
– За что вы убили Струковского? – хрипло спросила Маргарита. – И зачем разбили мою фотографию?
– Ты опять бредишь, стерва? – беззлобно ухмыльнулся он. – Совсем головка тю-тю… И чего ты так переполошилась? Я и не думал тебя убивать. Просто разозлился сильно. Но ты сама виновата, дурочка. То соблазняешь, то дерешься. – Журналов вытер рубашкой нос, из которого все еще шла кровь. – Но теперь уж – извини – не отвертишься. Позабавимся как следует, и тогда – свободна.
– Ладно, – вдруг согласилась медсестра. – Только давайте обойдемся без респиратора, Евгений Игоревич.
Тот расплылся в широкой улыбке.
– Можно, конечно, без респиратора. Но тогда придумай что-то другое. Чтобы дух захватывало. Ты ведь мастачка…
– Дух захватит обязательно, – пообещала Маргарита.
– И что будет вместо респиратора?
– Ножницы…
– Что? – не понял Журналов. – Какие еще…
Он не заметил маленького столика для лекарственных препаратов за ее спиной. И никогда не обращал внимания на то, чем обычно дежурные медсестры разрезают большие пластиковые упаковки с бутылочками для инъекций. Поэтому все произошедшее в следующее мгновение явилось для него полной неожиданностью. И прежде чем завизжать от ужаса и боли, он успел удивиться, как ножницы, которым действительно взяться было неоткуда, вдруг оказались у него в паху, нелепо торчащие колечками вниз.
Журналов рухнул на колени прямо в кровавую лужу, образовавшуюся на полу, простирая руки к медсестре то ли за помощью, то ли за сочувствием.
Та рванулась к выходу, распахнула дверь и, сообразив в панике, что не может в таком виде выскочить в коридор, вернулась, сделала хаотичный круг по палате в поисках своих вещей, обнаружила их сваленными в кучу под кроватью, схватила в охапку и уже без колебаний бросилась вон.
Она бежала по рассветным улицам, глотая слезы и задыхаясь от ужаса, омерзения, отчаяния и боли. Ей казалось, еще мгновение, и она лишится чувств, упадет замертво на свежевымытый мокрый асфальт, и это будет уже настоящий, взаправдашний, не из сна и не из болезненных видений, конец. Перед глазами все плыло и раскачивалось, а голова гудела то ли от пережитых страданий, то ли от кавинтона. Босоножки стучали по тротуару, а сердце словно догоняло их: «тук-тук-тук-тук».