Если небо молчит
Шрифт:
– О, разумеется! – спохватилась Михеева. – Мне кажется, я обрадуюсь за тебя больше, чем за себя. Говори же, милый! Не томи.
– Меня повысили! – выдохнул он. – Ты только представь: вчерашний студент, на работе – без году неделя, а уже заметили, оценили!
– Это чудесно! – восхитилась адвокатесса. – Я плохо разбираюсь в ваших делах, но скажи: тебе доверили новый сложный проект?
– Лучше! – воскликнул Максим.
– А что может быть лучше после двух месяцев работы? – удивилась она. – Неужели
– Еще лучше! – Танкован даже взвизгнул. – Меня утвердили в должности начальника системного отдела!
– Я потрясена, милый, – восторженно прошептала Татьяна. – Я догадывалась, что ты гений, но даже не предполагала, что такой успешный. А велик ли отдел?
– Одиннадцать рыл плюс два консультанта, – горделиво сообщил он. – Оцени! В двадцать три года!
– Поздравляю! Я так рада за тебя, Максимка! Правда, так рада!
– Но есть одно скверное обстоятельство. – Его голос упал. – Очень скверное…
– Что такое? – встревожилась адвокатесса. – Ты здоров?
– Лучше бы я заболел! – Танкован перешел почти на хрип. – Я даже подумал: лучше бы мне вообще не предлагали повышения!
– Да что стряслось? – В ее голосе появились панические нотки. – Ты передумал… быть со мной?
– Наоборот, любимая! Я всем сердцем этого хочу. – Он выдержал паузу и произнес похоронным тоном: – Тем тяжелее для меня необходимость срочно принимать дела в новой должности, чтобы успеть к завтрашней планерке подготовить доклад. Боюсь, мне придется всю ночь корпеть за рабочим столом, вместо того чтобы ласкать тебя, гладить твои волосы, целовать твои глаза…
– Господи! – Татьяна облегченно вздохнула. – Это вся твоя беда?
– А разве этого мало? – укоризненно воскликнул Максим.
– Милый! Это, конечно, грустно, но не настолько, чтобы и самому терзаться, и меня пугать! Работай, сколько потребуется, мой гений, а я буду ждать тебя!
– Ты самая лучшая на свете, – печально резюмировал он. – До встречи, моя принцесса. – И нажал «отбой».
Где-то далеко, может быть, этажом выше, вдруг забили часы. Гулко и настойчиво, удар за ударом отмеряя непонятное время. О чем возвещают куранты в двенадцать двадцать?
Танкован удивленно поднял брови и прислушался. Сумасшедший и бестолковый звон. Как набат, как эхо тревожных перемен. Что за чудаки живут там, наверху? Может, у них не только часы, но и жизнь сломана? А может, наоборот, у него – который внизу – что-то не так? Пятнадцатый удар… Семнадцатый…
На двадцатом все смолкло. И в наступившей тишине вдруг весело запиликала трубка: «са-мо-лет… ма-ма… са-мо-лет».
Максим схватил телефон. На дисплее мигало: «Лиснянская». Криво улыбаясь, он нажал «ОК».
В сообщении было всего три слова: «Ты уволен, подонок!»
Максим ошеломленно заморгал. Он несколько раз прочитал текст, словно тот
Танкован нажал «вызов».
Через мгновение в трубке запищали гудки, раздался щелчок, и надменный голос начальницы произнес:
– Чего тебе еще?
– Я не верю своим глазам! – с напускной веселостью воскликнул Максим. – Наверное, я получил от вас эсэмэс, предназначенный кому-то другому.
– Тебе повторить вслух? – ледяным тоном поинтересовалась Лиснянская. – Изволь. Ты уволен, мерзавец!
– Я так и думал, что это ошибка. Там было написано – подонок, – попытался сострить он.
– Ты уволен, подонок! – незамедлительно исправилась начальница.
– Это неразумно, – вздохнул Максим. – Вы не оставляете мне выбора. Самый короткий путь между двумя точками – прямая.
– Именно поэтому я и выбрала этот путь, – отчеканила женщина.
– Что это значит?
– Я пошла к Глебу Валерьяновичу и во всем покаялась. Одинокая женщина, ищущая любви или хотя бы понимания, иногда совершает непростительные ошибки. Мне было нелегко в этом признаться, а ему – еще тяжелее услышать мое признание. – Голос Анны Ильиничны дрогнул. – Но Глеб Валерьянович оказался настоящим мужчиной, великодушным и сильным человеком. Он простил меня…
– Простил как мужчина или как директор? – перебил Максим. – Падшая женщина и скверный руководитель – не одно и то же.
– Он простил меня! – с вызовом повторила Лиснянская. – Я сделала ему очень больно, но он справился с этим. А про тебя сказал, что ты редкий негодяй. И я лишь повторяю то, что просил передать тебе генеральный директор: ты уволен! Иди, размещай свои ролики, киноман!
– Глеб Валерьянович – джентльмен, – стараясь не закричать от отчаяния, усмехнулся Максим. – Но, согласитесь, знать, что между нами что-то было, – это одно, а видеть, как это было, – нечто совсем другое. Такое зрелище может выбить из колеи даже очень сильного человека.
– Ты его не знаешь, сопляк! – презрительно фыркнула Анна Ильинична. – Он даже смотреть не станет эту гадость. Это ниже его достоинства.
– Не беда, – процедил Танкован. – Другие сотрудники, я уверен, не столь брезгливы. Уже завтра им будет что обсуждать в курилке и за обедом. Я позабочусь об этом.
– Валяй! – разрешила Лиснянская. – Заботься! Если у тебя больше нет ко мне вопросов, господин порнорежиссер, разговор окончен. И не вздумай заявиться в бухгалтерию. Расчета не будет. А тебя самого попросту возьмут за шиворот и выкинут вон. – Она победно хмыкнула. – Неудачник! – И повесила трубку.