Если красть, то миллион
Шрифт:
– С каким ребенком? – воскликнула изумленная Аня. – Ты что, опять беременная? Когда успела? От кого?!
Ирина мгновение люто смотрела на нее в упор, и вдруг ее гневно сдвинутые брови разошлись, а по ярким губам проползла ленивая усмешка:
– От кого, спрашиваете? А вы пораскиньте мозгами, Анна Васильевна!
И ее прекрасные глаза, подернувшись нежной поволокой, медленно обратились на Диму.
– Музей грабить?! Ну уж… – недоверчиво протянул Леший, оборачиваясь на Струмилина как бы за поддержкой. А тот встревоженно смотрел на Соню и думал, что непросто пришлось бы ему, встреться он с этой женщиной, когда друг его Костя Аверьянов был еще жив.
«Опоили
По счастью, у Лешего голова осталась трезвой.
– Ну, как бы там ни было, Лиде в этом деле явно не повезло, – сказал он с теми интонациями, с какими произносят речи на траурных митингах. – Даже если все случилось так, как ты говоришь, она попалась каким-то негодяям и была убита, не осуществив своего замысла.
– Но ведь она действовала не одна, – возразила Соня. – Существует еще какой-то Бориска, заказавший копию «Прощания славянки». И был еще какой-то человек, он показался на пороге квартиры, прежде чем я потеряла сознание. И еще кто-то пристроил меня в поезд, предварительно накачав какой-то гадостью. Это мне очень напоминает… – Соня резко махнула рукой, как бы отгоняя неприятную мысль:
– Ладно, проехали. И еще неизвестный тип звонил мне вчера утром, просил часика в три оказаться на кладбище. Клялся, что у него есть какая-то информация насчет смерти Константина. Якобы это окончательно снимает с меня всякие подозрения.
– Во! – в очередной раз изумился Леший. – Тебя что, подозревали в убийстве мужа?!
– Не то чтобы в убийстве, – передернула плечами Соня, – но в пособничестве – определенно. Хотя алиби имелось – не подкопаешься… – Лицо ее потемнело, и она вновь махнула рукой. – Помнишь, Андрей, я еще спрашивала, не ты ли мне звонил? Я ведь хотела освободиться для встречи с этим человеком, потому и отправила Лиду к Евгению. Не могла же я разорваться, верно? И на кладбище нужно, и у Женьки ключ забрать. И решила послать вместо себя Лиду.
– А кто этот Женька таков? – невинно осведомился Леший, косясь на помрачневшего Струмилина. Конечно, тот скорее откусил бы себе язык, чем спросил бы, и сейчас не понимал, благодарен художнику за любопытство или нет.
– Женька – муж моей подруги, – спокойно сказала Соня. – Я ему очень многим обязана, и ей тоже. Они, правда, живут врозь, то сходятся, то расходятся, а я их безуспешно пытаюсь примирить. Беда в том, что они страшно взрывные оба, вдобавок у Наденьки аллергия на собачью шерсть, а Евгений без своего Анри Четвертого натурально жить не может. Он один, говорит, меня понимает и все мне готов простить! И потом у него, в смысле, у Евгения Ионовича, весьма своеобразная манера общения с женщинами: непременно нужно целоваться, обниматься и делать всякие фривольные намеки, хотя только дурочка может принять это всерьез. Женька – ревизор из Управления ЖД, а его жена проводница, и он все время устраивает себе ревизии именно на ее маршруте.
Почему-то мирно они сосуществуют только в дороге, а стоит ступить на перрон – начинают дико ссориться.
– Анри Четвертый – это?.. – начал Леший, и Соня кивнула:
– Ротвейлер Женькин обожаемый. Именно он вчера спугнул Лидиных убийц, а потом удрал куда-то, и где теперь гоняет – никто не ведает. Ох, устроит мне Евгений за него выволочку! И… О господи! – Соня вскочила. – Лида ведь лежит мертвая в его квартире, я как-то все время пытаюсь отогнать от себя эту мысль, а ведь так оно и есть, и с этим надо что-то делать, делать, делать! И я знаю, что именно. Мне придется немедленно ехать в Северолуцк!
Посмотрела на ходики на стене:
– Отлично! Последний поезд без десяти двенадцать – я еще вполне могу успеть. Это скорый – часов в шесть
Она вскочила – и снова поскользнулась на мокром полу.
– О господи, этот дурацкий чай! А чем подтереть, не знаю. Я с самого утра хотела подмести, меня как-то успокаивает уборка, но ни веника не нашла, ни щетки, ни тряпки. Выбросила Лида все, что ли?
– У нее тут есть одна хитрая кладовочка, – поднялся Леший. – Там и обувные, и одежные, и всякие другие щетки. Это в коридоре, причем так хитро сделано, что если не знаешь – и не заметишь дверцу.
Он выскользнул из кухни, а затем послышался дикий вопль и грохот падающего тела.
Соня и Струмилин, переглянувшись, вылетели в коридор и увидели Лешего, распростертого на полу под тяжестью… под тяжестью огромного голого негра.
Какое-то мгновение все четверо оставались неподвижны. Потом очнувшийся Леший завозился на полу.
– А ну слезь с меня, дурак! – вскричал он, брезгливо сбросив с себя мосластого чернокожего, и растерянно обратил глаза к зрителям:
– Ребята, ребята, а негр-то… негр-то резиновый!
Лампа в коридоре была тускловата, и со стороны распростертое на полу тело казалось практически неотличимо от живого. И только когда Струмилин легонько поддел его носком кроссовки, то убедился, что Леший прав. Негр с легкостью балерины перекатился на бок, свалив красные Сонины босоножки мощно выпяченным органом.
– Вот это бамука! – не то восхищенно, не то испуганно пробормотал Леший. – Ребята, знаете анекдот? Еще в совковые времена приехали наши коммуняки в какую-то африканскую страну и пошли на митинг. Партийный босс толкает речугу насчет черной Африки, которая должна сбросить с себя клеймо колониального угнетения. «На бамуку! – орут аборигены в ответ, приплясывая и бия в боевые барабаны. – На бамуку!» Другой партиец качает права насчет полного и окончательного перехода всей Африки к социализму. «На бамуку! – радостно вопят угнетенные массы. – На бамуку!» И ушли наши коммуняки с митинга в полной уверенности, что встретили единодушное одобрение чернокожих братьев. А на ночь, согласно законам африканского гостеприимства, главе делегации приводят брюнетку местного разлива. Член КП разделся, а она вдруг всплеснула своими черненькими ручками: «Ой! Такой большой белый вождь – и такая маленькая бамука!..» Но у этого рекордсмена бамука, скажу я вам… ой, пардон! – И Леший с некоторыми признаками смущения расшаркался перед Соней, о присутствии которой, похоже, начисто забыл.
Впрочем, и Соня, и Струмилин вряд ли его слышали. Не отрываясь, оба смотрели на мускулистое латексное бедро, с кривым, выпуклым, каким-то неряшливым шрамом.
И перед глазами Струмилина отчетливо всплыла отвратительная фотография, на которой женщина с золотыми волосами лежит меж черных колен и…
Мать честная! Выходит, на фотографии и Соня не Соня, и негр не негр!
– Вот теперь я верю тебе, Леший, – ошеломленно шепнула Соня. – Верю, что Лидка ненавидела мужчин. Даже не могла заставить себя с настоящим, живым… ни за что!
Она наклонилась и небрежно колупнула ногтем шрам. И порывисто выпрямилась, испуганно ойкнув, потому что «шрам» вдруг слез с бока. Это был никакой не шрам, а искусно наклеенная на латекс заплатка, она сейчас отклеилась, и из-под нее с шипением начал выходить воздух.
Мощные, словно бы и впрямь накачанные анаболиками мышцы «рекордсмена» медленно, но верно худели. Ввалился рельефный живот, опустились плечи, согнулась могучая шея и поникла голова с наклеенным на нее кусочком каракуля – буйной африканской шевелюрой. Дольше всех держалась бамука, но вот обвисла и она. Какая-то минута – и на месте поразительно правдоподобной латексной куклы валялась бесформенная черно-лиловая тряпка.