Эртан
Шрифт:
Я не смотрела на полуэльфа, но по голосу поняла, что он улыбается:
— Почему Шут?
— Вот эти две голубые звезды рядом — они очень похожи, но одна чуть меньше другой. Как будто он подмигивает. Ну а кто может подмигивать, если не шут?
— Это Виночерпий.
— Тоже неплохо.
И кстати о вине!
Эта мысль пришла нам в голову одновременно.
Я приподнялась на локтях, полуэльф потянулся через меня к бутылке. Тонкий пьянящий запах лесного вереска ударил в ноздри, вызывая знакомое головокружение. Время застыло, и Вереск застыл вместе с ним, так и не достигнув
Что-то неуловимо изменилось. Еще мгновение назад мы были полуврагами-полуприятелями, светски болтали о несущественном, стараясь не думать о пропасти недосказанности между нами. И вдруг — социальные маски осыпались, как сухой песок, обнажая природную суть: мужчина и женщина. И все стало кристально ясно. Кинопленка ожила. Самым естественным образом продолжая движение — словно и не было у него других намерений — Вереск коснулся моих губ.
Я знала, что это правильно — единственно правильное, что он мог сделать — и все же на долю мгновения меня пронзил страх. Это последний шаг. Шаг в пропасть… Какая пропасть, о чем речь?!.
Страх мелькнул — и исчез, и все снова стало предельно просто…
…просто я теряю голову, когда ты рядом…
…и тело подается вперед, беззастенчиво и жадно требуя новых прикосновений…
…и выдох, жаркий и мучительный, на грани стона, зарождается где-то в низу живота и рвется наружу, почти обжигая губы…
…и сердце замирает. И плавится, разливаясь болезненно-сладкой истомой…
…и кажется, я сейчас расплавлюсь целиком и лужицей уйду в песок, если ты не…
Поздно.
Моего секундного замешательства Вереску хватило, чтобы придти в себя. Он отпрянул — так резко, словно моя близость причиняла ему физическую боль. На мгновение прикрыл глаза, безуспешно пытаясь спрятать смятение за сомкнутыми веками.
— Простите, Юлия… — голос прозвучал глухо и надтреснуто. — Мне… лучше уйти.
Избегая встречаться со мной взглядом, он поднялся, взял сандали, закинул на спину гитару и торопливо пошел в сторону бунгало.
Я растерянно смотрела ему вслед. Что это было? Вереск совсем не похож на парня, который стесняется поцеловать девушку только из опасения получить отказ. У него кто-то есть? Но кто эта мифическая возлюбленная, о которой не знает даже его лучший друг?
Или дело не в нем, а во мне? Может, у меня на лбу написано что-то такое, что заставляет небезразличных мне мужчин ревностно оберегать мое целомудрие? Или это какой-то странный мужской заговор: один может — но не хочет, другой хочет — но не может? А мне-то что делать?
«Вернемся к юному натуралисту?» — услужливо предложил Умник.
Губы еще хранили тепло прикосновения, неуловимый медвяно-горький аромат блуждал в лабиринте носовых раковин. Сердце сжималось и ныло мучительно-сладко, грозя снова провалиться туда, где ему совсем не место. Я представила, что до меня будут дотрагиваться другие руки — и содрогнулась от отвращения. Это ловушка. Укротить демона под силу только тому, кто его
Бесприютно блуждающий взгляд упал на початую бутыль вина на песке. Кажется, я знаю, чем займусь сегодняшней ночью.
Виночерпий заговорщицки подмигнул с неба голубым глазом.
Когда я проснулась и осознала себя в пространстве, первая мысль была: «Ничего. Жить буду.» Потом я имела неосторожность пошевелиться, и следом за ней пришла вторая: «Но недолго и очень хреново.»
Слабым утешением служило то, что на сей раз похмелье было вполне заслуженным. Если выпить литр эля, а потом заполировать его изрядным количеством полусладкого — расплата неизбежна.
Воспоминания возвращались толчками. Первым делом почему-то вспомнилось, как я заинтересованно поглядывала в сторону Женьки. Позорище. Но он тоже хорош: заигрывать с пьяной женщиной — это ж соображать надо. Хотя, кажется, когда мы уходили с праздника, я была еще достаточно трезва. А набраться успела уже потом, после сцены на пляже…
Уйййй… Я невольно зажмурила глаза и вжалась в подушку в тщетной попытке провалиться сквозь землю. Сейчас вчерашняя ситуация с Вереском казалась примитивной до пошлости: парень хотел девушку поцеловать, она на поцелуй не ответила, он встал и ушел. Какие еще вопросы?
Дура.
Дорогое мироздание, где я была, когда раздавали мозги? И нельзя ли мне все-таки получить свою порцию? Может, хоть бракованные на складе остались? Или закатились под прилавок? А то ведь никакой личной жизни.
Я откинула одеяло, осторожно села и спустила ноги с постели. Справилась с подкатившей тошнотой. Оглядела комнату. Платье небрежно валялось на полу в изножье кровати. Превосходно. Значит, раздевалась я, по крайней мере, сама.
Из соседней комнаты доносился приглушенный Женькин голос. Наш бравый командир был явно не в духе. Я прислушалась.
— … ведете себя как подростки. Хуже Вероники, честное слово, — разорялся он. — Я бы еще понял, если бы вы это делали вместе. Так ведь нет: одна напивается в одиночку, как завзятый алкоголик, другой курит какую-то невообразимую дурь!
— Эта невообразимая дурь стоит пять золотых за грамм, — глуховато, но спокойно отозвался Вереск. — Если бы я был чистокровным эльфом, я бы проснулся с абсолютно ясной головой.
— А если бы ты был чистокровным человеком, вообще бы не проснулся. Нашел золотую середину. Молодец. Поздравляю! — сарказма в Женькином голосе хватило бы на десятерых.
— Чтобы добиться смертельного эффекта, эту траву надо жевать, а не курить, — все так же невозмутимо пояснил полуэльф. — Вообще-то, я ее для этого с собой и ношу.
— Как удачно! Предложи Юльке. Думаю, в том состоянии, в каком она проснется, подобное предложение будет воспринято с благодарностью… Ладно, ладно, молчу, — буркнул Женя тоном ниже после некоторой паузы. — Не надо на меня так смотреть.
На несколько секунд я почти всерьез задумалась над его словами: идея о яде казалась чертовски заманчивой. Но главная беда похмелья — вовсе не тошнота и головная боль, а муки стыда. А избавит ли от них смерть — еще вопрос.