Экстремист
Шрифт:
— Машуха, — говорил он, — истекший год был годом великого перелома на всех фронтах социалистического строительства, — и выкладывал на стол буханку хлеба и шмат сала. И руки запускал под юбку. Искал там свой интерес. — Так вот, Мария, ты ешь, ешь… Характерная особенность этого перелома состоит в том, что оно уже дало нам ряд решающих успехов. — Сало было парным, хлебушек душистым, а уполномоченный настырным: мельтешил сзади, как конь на кобыле. — Ряд, понимаешь, успехов! Успехов!.. Да где же это?.. Ааааа!.. Успехов в основных областях!.. Ааа! Ааааа!.. Социалистической перестройки…
— А сколько в ваших рядах? — поинтересовалась оплодотворенная членом ВКП (б) комсомолка.
— Без малого два миллиона членов и кандидатов в члены, — был ответ.
Боже мой, ахнула про себя Мария, сколько же это хлеба и сала? Сала и хлеба? А?
Да вот беда. Не уберег свою буйную головушку уполномоченный. Срезали ночкой темной ему лишнюю головушку, ох, срезали. Косой. И подбросили в открытое окошко. Подняла молодка пожолкнувшую главу, поцеловала в огрубелые без горячей жизни уста, да и упрятала её в дерюжный мешок и схоронила под печь.
Наехало НКВД, искало по деревне недостающую часть уполномоченного, но без успешного результата. И взяли молодку по подозрению. Повезли в район на телеге, и пока буртыхались по степной дороге, трое пролетарских сотрудников внутренних дел освидетельствовали гражданку Чанову на предмет девичества. По такому случаю зародилась в молодухе чужая жизнь — боялась только одного по своей малограмотности: уродится трехглавый уродец.
Ан нет — выродила в муках малокровного мальца со скуластой, азиатской мордашкой раба. Рожала на цементном заводе, куда угодила по любезному распределению народного комиссариата.
Более того, человеколюбивая власть молодку пожалела и раньше срока отпустила на родную сторонку помирать вместе с легкоустранимым дитем, процементированным до костей и крови.
Вернулась Марья Петровна в хату — голодно, холодно, лягай да помирай. Однако вспомнила своего ненаглядного, его жаркие уста, его жизнеутверждающую конскую плоть, его бедовую головушку… Растопила печь, чугунок на огонь, и пока водица закипала, вырвала из плотного грунта пола дерюжный мешок, развязала его — сохранилась головушка родная, ой сохранилась и была свежа, как телятинка на базаре в городе Мариуполе.
Поцеловала напоследок сахарные уста да безынициативные очи любимого и с крестьянской аккуратностью запустила костлявый кус мяса в кипяток.
Тем и спасла. И себя, и дитя. И вырос сынок Петя-Петечка-Пе-тушок-Петруха; рос-рос-рос и вымахал в Петра. И, как на пашпорта свобода вышла, отблагодарил свою малосостоятельную матушку подался за счастьем в город. Вернулся годка через три, не один, с подарочным набором в одном экземпляре — годовалым внучком.
— Собирайтесь, мамаша, в счастливую жизнь, — сказал Петр; ходил по хате гоголем в просторном уборе.
— Куда это? — страшилась Марья Петровна.
— Эх, маманя, в обчество! — отвечал сынок. — Вы знаете, какое это обчество?
Бабка не знала. Но сын, практичный человек будущего, объяснил, что ждет её развитое социалистическое общество, которое есть закономерный этап на пути к коммунизму.
На
Первые три года гражданка Чанова жила, будто в сказке. Петр работал на мясокомбинате. Работа была чистая, аккуратная, каждый Божий день носил он излишки продуктов.
Я, маманя, обещал вам коммунизм, говорил сынок ненаглядный, вот и пользуйтесь моими трудовыми достижениями. И бабка пользовалась, утоляла многолетний голод парным мясом, колбасами, кремлевскими сосисочками и проч., удивляясь их первородной, христианской нежности.
Разумеется, Марья Петровна знать не знала, что все эти чудеса готовились для тех строителей коммунизма, которые уже в нем жили-поживали за древней, бурой стены, отгородившись кирпичиками от остального беспокойного мира.
Однако скоро случилась новая беда: ушел Петр утром на трудовую коммунистическую вахту, так и не вернулся. Вечером. И другим вечером не вернулся. Забеспокоилась Марья Петровна, и на третий день пошла на место его рабочей деятельности.
На комбинате ей удивились, разве Петр Петрович не прихворнул в домашних условиях? Кинулись искать Чанова, нормировщика спеццеха. Нигде нет. И что странно: на комбинат он пришел, а выйти — не вышел. Но бабке руководство твердо сказало: ушел после напряженного дня, не волнуйтесь, маманя, поставим в известность соответствующие органы.
Когда опечаленная Марья Петровна покинула территорию хозяйства по переработки мясной твари, директор приказал остановить производство. Уловил директор загадочную закономерность: как только человек, гражданин отечества, начинал тесно сотрудничать с администрацией, то раньше или позже оказывался в рубительном отделении.
— Надо остановить производство, — задумался директор о судьбе человеческой.
— А как же план? — на это отвечал заместитель по производству. Головы же наши полетят?
— Эх, план-план, — вздохнул директор. — Мало мы думаем о рабочем человеке, мало. Надо больше.
На том и порешили, увеличив план выпуска мясных продуктов населению ещё на 14,7 процента, как того требовали последние постановления партии и правительства.
Конечно же, внучок Петюня (тоже Петя!) в те скорбные для бабульки дни и ночи, не мог помнить ухода из жизни отца. Однако, уже позже превратившись в полуголодного юнца, Петюня, глотая тошнотворные куски эрзац-мяса, вдруг ощущал оттиск бессмысленного далекого детства. И это было не случайно. Сослуживцы Петра Петровича нанесли в дом центнер самой деликатесной продукции. Мол, кушайте, маманя, на здоровье. И поняла несчастная Марья Петровна, что нет никакой надежды на возвращение сына. Расхворалась от такой черной мысли. Огромное же количество мяса и колбасы от летней температуры повело себя скверно: протухло в одночасье. Маленький Петюня ползал по скользкому от жира и сукровицы полу в трупной вони, охотился за гудящими, как самолеты, сильными мухами и чувствовал себя счастливо.