Экстремист
Шрифт:
— Да, — сказал генерал Самойлович. — Заказная статейка. Только уж кто-кто, а не я.
— А кто?
— Хуай в пальто! — генерал тоже был слаб на стихотворную рифму. Покачался в кресле-качалке. — Меня стрельнули, как ты, хлопчик, птичку. Думал, высоко летаю. — Вспомнил. — «Уволить с несоответствием занимаемой должности.» Во как, забористо!
— Неуплата налогов, Матвей Кузьмич, — решил я спровоцировать собеседника на откровения.
— Сынки, брехня!
— Около пятисот миллионов рубликов! С прибыли.
Генерал Самойлович
— Ну-ну, — крякнул наш собеседник. — Обложили? А зачем?
— Ищем истину, Матвей Кузьмич.
— Ха, истину, — хохотнул. — Кому она нужна, дура! Когда все в пекло… в тартарары… — махнул рукой. — Не там ищите, друзья мои. Я свое отыграл, но в ящик играть мне… рано-с!
— А на вас грешат, Матвей Кузьмич, — посчитал нужным предупредить. Уж если решат, то и пулеметы не помогут.
— Да уж, — хекнул Самойлович. — Горек будешь расплюют, сладок будешь расклюют.
— А мы к вам с участием.
— Не спеши словом, спеши делом, — прервали меня. — Где у нас, хлопцы, истина?
Резо-Хулио хотел ответить, как всегда в рифму, но генерал опередил: в вине. То есть в нашем деле без бутылки не обойдешься, где эта благословленная истина и хоронится.
Мы были приглашены в райский уголок, находящийся за домом. Между соснами бродили экзотические птицы с маленькими злыми головками — павлины. Одна пава распушила хвост и выглядела среди корабельных деревьев, как топ-модель среди эскимосов.
— Моя радость, — признался генерал. — Люблю этих куриц. А чего люблю, не знаю… Покойница-женушка ругалась, блажуешь, старый черт. Блажую себе в удовольствие.
— А пингвинчиков нет? — пошутил Хулио, разливая красное, домашнее винцо по деревянным кружкам.
— А зачем? — удивился Самойлович.
— Для гармонического развития естества, — туманно ответил наш друг и поднял тост за доброго хозяина, за гостеприимный дом, за солнце, благословляющее этот угол, за павлинов и пингвинов…
— Ты бы хоть жестом отмечал, когда можно выпить, — прервал я тамаду.
— За госпожу-удачу, господа, чтобы она почаще нам давала…
— Чего давала-то? — фыркнул Никитин.
— Того… встреч!.. Ааа! — и что-то проклекотал на своем родном языке, мол, в каком обществе я вынужден находиться: орел среди павлин-пингвинов!
Вино было кисловатым, с запахом холодного утреннего багрянца и кистей красной рябины.
Все-таки чудной народец проживает на среднеравниной полосе. Гонит винцо-горе из рябины, промороженной осенними ночными заморозками, листает от скуки прошлогодние журналы, где между страниц плющится прошлое, и разводит странную чужую птицу, пугающую своим мерзко-пронзительным песнопением мирную округу.
— Гули-гули, — и генерал швырнул в сторону птичьего отряда жменю проса. Птицы всем высокомерным видом показали, что презирают такое фамильярное отношение к своей красе
Я понял, что надо торопиться с исповедью хозяина, и напомнил о теме нашего разговора.
— Хлопчики, я боевой генерал, так?
— Так.
— И я буду всей этой хеепней бухгалтерской!.. Лучше смерть.
— Не понял, Матвей Кузьмич, — признался я.
— Сейчас поймешь, — пообещал генерал и, залив в горячие меха литр бражки, начал свое трагико-комическое повествование. О невидимом рынке, где все продается и покупается. И не только оружие.
На этом рынке генерал Самойлович считался большим докой и отличным специалистом. Прочитывал любую сиюминутную политическую ситуацию в мире и знал кому, где, и за сколько «впарить» красного товару. Чтобы и купец доволен был, и покупатель рад.
Во время блаженных времен Ильича Второго экспорт стреляющей кухонной утвари достигал до двадцати миллиардов долларов. Все говорили о мире и вооружались до зубов. Хорошие времена были, хлебные. Потом наступили другие времена!
Было такое впечатление, что у новых кремлевских мечтателей полностью отсутствует мозговое вещество, а вместо него функционирует копчик. Или то, что ниже.
Нормальная практика торговли рухнула от краснобайства политических мудозвонов. Под гильотину с истерической помпой угодил весь ВПК. Это все равно что зарезать павлина и сварить из него тухлый супец, как образно выразился генерал.
И в результате этой перекройки мы в казну получили ноль целых и одну десятую пенчика, то есть копейки. А вот плешивый дядюшка Джо нынче хорошо устроился — до 80 % гонит экспорта. И никаких чувств не испытывает, кроме глубокого удовлетворения. Как говорится, кому-то сладкий медок, а кому-то соленый херок!
Когда малость одумались в кремлевских палатях, было поздно. Золотой дождик шел над Охлахомой, а над нашей родной Тамбовской или там Курской губерниями безоблачное небо. Засуха, и такая — хоть вой!
Начали искать виновника засухи и, понятно, нашли — кто в ответе за осадки? Главный метеоролог Самойлович. А подать его сюда?
Подали главного растратчика и подлеца. В соответствующей, понимаешь, упаковке. Государю-батюшке. Тот был немилосерден:
— Безобразие! Почему засуха, ирод?
— Так это, свят батюшка… Отогнали от родимой земельки грозо-вые облака… И кто? Свои же кремледумцы.
— Ничего не знаю, — отвечал Государь-хмельны очи. — Казну мою тянешь, понимаешь… — И опричникам. — На кол его!.. Тьфу! В отставку, супостата!
Тут я, притомленный иносказательным повествованием, не выдержал и задал конкретный вопрос: кто из служивых людишек занимался казной?
— Литвинов, сукин сын, — крякнул генерал. — Гадкий человечишко, хапал, оказывается, ртом и наоборот, значит. А с виду — сопля в обмороке.