Эксперт № 29 (2013)
Шрифт:
Хорошие опыты на эту тему были проведены с обезьянами в неволе. Например, старшему самцу в группе давали еды с избытком. Он ее раздавал другим особям, кормил всех — добрый вожак-популист. Но он бы и не мог ее сохранить, не мог охранять ее день и ночь, поэтому использовал излишки пищи для того, чтобы повысить свой авторитет в группе. А потом этому же самому самцу кроме избытка пищи выдали сундук с ключом и научили запирать. Его поведение тут же изменилось: он теперь никого больше не кормил, запирал всю жратву в сундук и носил ключ с собой. Вся его доброта закончилась, как только появилась возможность монополизировать ценный ресурс.
Мера человечности
«Ответом на ваш вопрос может стать небольшой курс из 12–15 лекций» — с этой фразы Александр начинает почти
— Мы и другие высшие животные испытываем разные эмоции?
— Практически все эмоции, которые мы можем найти у людей, есть в животном мире, кроме отвращения. Это чисто наше, человеческое. И предполагают, что отвращение сначала возникло для обслуживания чисто гигиенических функций, в связи с переходом наших предков от кочевой жизни к постоянным базам.
Еще Дарвин первым обратил серьезное внимание на сходство выражения эмоций у человека и у других животных и даже написал об этом отдельную книгу. У человекообразных обезьян есть большинство тех эмоций, которые испытываем и мы. Когда они злятся, радуются, удивляются, когда мама с любовью смотрит на своего детеныша — это все вполне узнаваемые эмоции. Мимика может отличаться, но, как правило, нам не составляет труда понять, что чувствует обезьяна, какое у нее настроение.
— Зачем нам эмоции?
— Надо различать собственно переживания, которые испытывает живое существо, и то, как и зачем оно их выражает. Информировать соплеменников о своих эмоциях нужно в качестве сигнальной, координирующей функции. Если говорить о внутренних переживаниях, то эмоции — это регулятор поведения. Каждое живое существо, встречаясь с каким-то внешним стимулом, должно постоянно решать задачу: то, что я воспринимаю сейчас, — это хорошо и надо к этому приблизиться или это плохо и надо от этого удалиться? Это базовая задача, которую надо решать даже одноклеточным.
— То есть в основе поведения всего живого решение бинарных задач?
— Да. С чего начинается вообще всякое поведение: к одним стимулам мы хотим приблизиться, а от других хотим уйти. В мозге у всех позвоночных есть так называемая система внутреннего вознаграждения, которая на базовом уровне должна отличать добро от зла, подсчитывать плюсы и минусы и принимать решение, что нам делать с этой ситуацией. Это очень древняя система — даже у самых просто устроенных животных поведение регулируется практически теми же самыми нейрохимическими веществами, что и у высших. Например, дофамин, серотонин и другие нейротрансмиттеры участвуют в обучении и в системе вознаграждения практически у всех животных: от человека до круглого червя Caenorhabditis elegans. У него пептид, сходный с окситоцином, регулирует половое поведение, заставляет самца искать, с кем бы ему спариться. У нас окситоцин стимулирует дружеские отношения, доверчивость, любовь матери к детям. Введи это вещество самцу elegans — он полезет спариваться. Введи нам — нам захочется всех любить и обнимать.
— В одной из своих книг вы задали читателям загадку: человек бьет все рекорды среди приматов по размеру пениса — о каких особенностях жизни наших предков свидетельствует огромный пенис? О каких же?
—
У шимпанзе промискуитет: каждая самка спаривается со многими самцами в группе. И в этой ситуации начинается конкуренция на уровне спермы. Шанс стать отцом больше у тех самцов, которые производят больше спермы, то есть у тех, у кого больше семенники. Поэтому у промискуитетных видов они гигантские. Семенники шимпанзе раза в три больше, чем человеческие. Пенис у шимпанзе побольше, чем у гориллы, длиннее, но все же не очень длинный и очень тонкий.
А человек не выделяется среди человекообразных обезьян по размеру семенников, они небольшие, примерно такие же, как у гориллы, — средненькие семенники. А вот пенис огромный. У обезьян такого не встречается. Можно предположить, что это следствие жизни в группе, состоящей из нескольких моногамных супружеских пар, как одна из адаптаций для снижения вероятности супружеских измен. Чтобы половой акт доставлял больше удовольствия самке, у которой тогда будет выделяться окситоцин, который стимулирует привязанность к этому конкретному самцу. Чтобы она больше мужа любила и у нее не слишком часто возникало желание ему изменять.
— А как проблему верности решают другие приматы?
— Группа, состоящая из нескольких моногамных пар, — это необычная штука для человекообразных обезьян. Есть кроме нас еще одни моногамные обезьяны — гиббоны, но у них группа состоит только из одной пары: самец, самка и их дети. Самка гиббона, когда видит, что к ее мужу приближается другая самка, сразу атакует потенциальную конкурентку. Чтобы ужились в одной группе несколько моногамных семей, у них должен быть развит социальный интеллект, понижена агрессия, должна иметься высокая склонность к кооперации. Антрополог Лавджой считает, что и прямохождение развилось для того, чтобы самцы могли переносить пищу на большие расстояния — своей жене.
Сейчас идет активный поиск генов человечности: сравнивают геном обезьян и человека и ищут отличия — что именно сделало нас людьми. Одно из изменений — исчезновение кератиновых шипиков на пенисе, которые есть у большинства млекопитающих. К ним подходят чувствительные окончания нервов, и они нужны для того, чтобы самец мог побыстрее кончить. Ведь в промискуитетном обществе жизнь неспокойная, тяжелая и особо растягивать удовольствие никто не старается. В ходе антропогенеза у нас закрепилась мутация, которая лишила человеческих самцов шипиков. Почему она оказалась полезной? Потому что это продлевало половой акт, что позволяло обоим участникам выделить побольше окситоцина и получше привязаться друг к другу, способствовало укреплению семьи.