Экипаж

Любимов Даниил

– Только оболтус. Ты послаблений не делай! Всерьез с ним, всерьез! Значит, заглянешь вечерком?

– Конечно, Леонид Саввич! – Елена Михайловна, кажется, искренне рада была услужить Зинченко. Да и к тому же при постоянных полетах мужа ей было скучновато, а занятия с великовозрастным оболтусом – какое-никакое развлечение.

– Ну, вот и хорошо, – удовлетворенный Зинченко повернулся к Гущину, но не увидел его.

Поводив глазами по залу, обнаружил его кривляющимся около окна и сначала не понял, что происходит. Алексей размахивал руками и корчил рожи. Подойдя ближе, Зинченко понял в чем

дело: за окном по трапу поднималась в свой самолет пилот Александра Кузьмина, на которую этот ушлый Гущин уже положил глаз.

«Наш пострел везде поспел», – подумал Зинченко, вслух же одернул Алексея:

– Стажер Гущин!

Алексей обернулся. Зинченко посмотрел на Александру. Она улыбалась. С явным сожалением оторвавшись от окна, Гущин пошел вслед за Зинченко. Им предстоял следующий совместный рейс.

Всю дорогу Зинченко вел самолет сам, туда и обратно. Алексея не допускал к штурвалу ни на секунду. Гущин, чувствуя свою вину и даже искренне раскаиваясь, благоразумно помалкивал и не встревал, хотя у него буквально руки чесались. Наконец, уже перед самой посадкой, он не выдержал и, когда Зинченко уже ответил диспетчеру, что производит посадку на двадцать пятую полосу, решил вмешаться.

– Управление принял! – выкрикнул он и вопросительно посмотрел на Зинченко. Тот смотрел ровно перед собой, ничего не отвечая и оставляя тем самым слова Гущина без внимания. Алексей повторил с просительными интонациями:

– Управление принял! Леонид Саввич, разрешите произвести посадку! По всем правилам, тютелька в тютельку, обещаю!

– Отставить! – не поворачивая головы, отозвался Зинченко. – Сегодня сложные метеоусловия. А художества ваши мы видели.

Гущин помрачнел и буркнул:

– Вас понял.

В салоне тоже шла подготовка к посадке, и бортпроводники окружили пассажиров, помогая им произвести необходимые манипуляции и проверяя, по всем ли правилам затянуты ремни. Спокойная и деловитая, как всегда на службе, Вика зачитала предупреждение пассажирам:

– Пристегнуть ремни, подготовиться к посадке.

Андрей, занимаясь своим делом, со стороны любовался ею. Своенравная и едкая, Вика его очень привлекала. И было странным и непонятным, почему она так упорно и порой даже агрессивно игнорирует его ухаживания.

Вот и сегодня, когда он подошел к ней на кухне, чтобы помочь убрать пластиковые контейнеры, в которых подают пищу пассажирам, отшила его резко и даже грубо. Андрею ничего не оставалось, как усесться в кресло и отвернуться. Такая Вика ему не нравилась. Налет развязной вульгарности, который она на себя напускала, абсолютно ей не шел и очень сильно удешевлял. На своей должности она была совсем другой – вежливой, улыбчивой, грамотной. Да и с девушками-коллегами держалась хоть и раскованно, но культурно. А вот рядом с ним превращалась в какую-то оторву. И это при том, что сам Андрей никогда не позволял себе не то что нецензурных, а даже просто грубых слов.

Вика же, с раздражением складывая контейнеры стопкой, бросила взгляд на уткнувшегося в окно Андрея. Тоже мне, обиделся! Нечего лезть куда не следует! Видит же, что Вике неинтересны его приглашения, и цель у нее здесь своя. Вике шел двадцать девятый год, скоро тридцатник, и пора было срочно выходить замуж, иначе потом

можно было всю жизнь летать туда-сюда, не заботясь больше ни о чем, ибо никому до этого не будет никакого дела. Но в мужья Вике нужен был не абы кто, а непременно состоявшийся летчик. Еще лучше – командир экипажа. Но эти все давно были женаты, причем пристегнуты своими женами к себе крепче, чем ремнями безопасности. Но Вика не сдавалась. Зря, что ли, она шла столько лет к этой цели, тренировала вестибулярный аппарат переворотами и кувырками и зубрила ненавистный английский?

Ее мечта сбылась наполовину: бортпроводницей она стала, и даже старшей в бригаде, а мужа так и не нашла. И чем ближе становилась казавшаяся страшной отметка «тридцать», тем ниже опускала Вика планку требований. Пусть не командир, и даже не пилот, а хотя бы стажер – молодой, симпатичный… Как, например, новенький Леша Гущин. Чем не жених? Ровесник Вике, служил в военной авиации, правда, пока особых успехов по службе нет, но в умелых руках подтянется. А Викины руки были уж куда как умелыми!

Но Гущин как-то не проявлял интереса к Вике. Букет, правда, подарил, но это было так топорно, поспешно и смазанно, что почти и не считается. И с тех пор – все. Как отрезало. Зато Андрей с каждым разом проявляет все больше активности! Но вот уж кого Вике даром не надо было, так это коллегу. Еще чего не хватало – муж-стюард! Стюардесса! Кому рассказать – стыдно будет. Вика засунула собранные контейнеры в шкаф, заперла на ключ и присела. Самолет пошел на посадку, началось снижение.

Сидящий за штурвалом Зинченко смотрел прямо перед собой, отдавая команды Гущину, который выполнял их четко и быстро. Их совместные действия были слаженными и грамотными. Но, несмотря на профессионализм обоих летчиков, кабину потряхивало. За окном висел сплошной туман, и управлять самолетом в таких условиях действительно было нелегко. Со стороны Алексей видел, как напряжен Зинченко, как пульсирует синяя жилка на его виске.

Командир смотрел прямо перед собой, а Алексей поглядывал по сторонам. Внезапно он заметил с правой стороны нависшую над их машиной тень.

Скорее инстинктивно Гущин резко толкнул ручку РУД вперед, накрыв своей ладонью лежавшую на ней руку Зинченко и, кажется, причинив ему боль, потому что Леонид Саввич тут же громко одернул его:

– Вы что делаете?

Самолет рванулся вверх, повинуясь приказу Алексея, все откинулись назад, в том числе наверняка и пассажиры в салоне. Гущин этого не видел, но мог догадываться. Но тень же была, он явственно видел ее!

– Вы что, с ума сошли? Вы что делаете? – возмутился Зинченко, который ничего не заметил.

Отшвырнув руку Гущина, он принялся выравнивать самолет. Вокруг прежнему висела пелена тумана. Больше ничего не было.

– Мне показалось, что… – оторопело пытался объяснить Алексей, растерянный до крайности, но Зинченко лишь зло отмахнулся.

Ничего доверить нельзя! Вообще непонятно, как дальше работать с этим стажером? Его же до самостоятельных полетов допускать невозможно!

Леонид Саввич благополучно посадил самолет и откинулся в кресле. На лбу его блестели капельки пота. Гущин, ни слова не говоря, отстегнул ремень и, не дожидаясь выхода пассажиров, покинул кабину.