Экипаж
Шрифт:
А Зинченко, придя домой усталым поздним вечером – пришлось задержаться на службе, – прямиком отправился на кухню, куда пригласила его жена, давным-давно уже сготовившая обед и теперь подогревшая его в третий уже раз. Леонид Саввич с удовольствием хлебал обжигающе горячий борщ вприкуску с натертым чесноком куском хлеба и чувствовал себя таким усталым и таким довольным этой простой человеческой радостью, что даже ничего не говорил. Ирина, жена, суетясь у плиты, прервала свои приготовления и пристально посмотрела на него:
– У тебя все в порядке? Что-то случилось?
– Да вот стажера дали, возись с ним теперь, – нехотя поделился Леонид, зная,
Так и вышло: Ирина тут же высказала свое неодобрение его необдуманным согласием на этот поступок, безжалостно всковырнув уже затянувшуюся, казалось бы, рану:
– Опять? Тебе мало?
Леонид Саввич насупился, вспомнив ставший уже давним случай. Тогда он тоже получил стажера – молодого, неопытного, но очень перспективного. И получил не просто так, а рекомендовал ему его знакомый пилот – точнее, пилотесса. Возможно, это и стало решающим фактором для того, чтобы он согласился.
Николай Конюхов, высокий широкоплечий блондин-богатырь, произвел на него благоприятное впечатление. Проведя предварительное испытание, Зинченко остался доволен: с тренажером Лебедев управлялся уверенно и грамотно, несмотря на небольшой опыт. Зинченко не только взял его с собой в полет, но и доверил управление. Все шло гладко, без эксцессов, они уже благополучно возвращались обратно в Москву, где Лебедева с нетерпением ждала невеста-пилотесса.
И уже на подлете, перед самой посадкой, желая, видимо, покрасоваться перед своей избранницей, сидевший за штурвалом Конюхов неожиданно сделал изящную петлю. А в салоне самолета находились люди…
Слава богу, обошлось без жертв. Отделались ушибами и парочкой переломов. Но скандал был крупный. Зинченко понизили в звании, а стажера выгнали с треском, и хорошо еще, что по собственному. Но информацию о нем по негласным каналам передали по всем авиакомпаниям, так что в небо дорога ему была перекрыта. Невеста осталась, но мужем и женой они так и не стали…
Сейчас Леонид Саввич будто бы заново пережил события тех дней, с которых прошло уже около пяти лет. А жена, словно не замечая его сумрачного взгляда, продолжила пилить. Усевшись напротив, она подперла кулаком подбородок и сказала:
– Зачем тебе это? Ты бы так с сыном возился, как с этими стажерами. И ладно бы, что-то приличное было, Аэрофлот там, а то же ведь…
Ирина не закончила фразу, но в ней настолько явственно сквозило пренебрежение к компании, в которой работал муж, что можно было и не продолжать. Зато Ирина, воспользовавшись ситуацией, ловко соскочила с этой темы на свою излюбленную:
– У тебя вообще семья есть или как? У нас уже каждый по-своему.
Вот эта ее манера собирать все в кучу, вываливая на мужа разом ворох обвинения в самых разных областях, всегда раздражала. Сейчас начнет корить за то, что мало уделяет внимания ей, сыну, мало приносит денег, мало бывает дома… Все укоры давно и хорошо знакомы. Развивать этот спор Леониду Саввичу совершенно не хотелось: он устал от него уже давно, все это было между ними говорено-переговорено, и незачем было, он считал, начинать все по-новой. Окинув жену исподлобья, он коротко ответил, желая подвести черту:
– Нормальная у нас семья. Муж работает, жена тоже, сын балбес.
– Он не балбес! – тут же встала на защиту сына Ирина. – Просто тебя не видит совсем. И я тебя не вижу.
Ну, вот, понеслось… Зинченко с раздражением отбросил ложку.
– Я летчик! – сказал он то, что жене и так прекрасно было известно, но сказал со значением, с нажимом.
Должна же она понимать, что его профессия не предполагает сидение дома в четырех стенах! Ведь знала, за кого выходила замуж. Тем более что сама этого хотела и при каждом удобном
Сейчас же его работа превратилась для Ирины в повод для упреков. И еще – сын. Точнее, якобы отсутствие отцовской заботы о нем. Зинченко помрачнел еще больше. Сын Валерка, семнадцатилетний лоботряс, был для него головной болью. В этом году он оканчивал одиннадцатый класс, оканчивал плохо, с кучей текущих двоек, особенно по гуманитарным предметам, а главное – совершенно не задумывался о своем будущем.
Леонид Саввич уже и забыл, когда видел его за учебниками. Послеурочное время Валерка предпочитал проводить на улице, в компании таких же шалберников, каковыми считал их Зинченко-старший. Эти ребята, великовозрастные лбы, занимались сущей ерундой: накачивали мускулы для того, чтобы потом бесцельно скакать по гаражам, крышам и именовать это каким-то мудреным словом, которое Леонид Саввич и выговорить не мог. Такое было у них увлечение, новомодное, непонятное Зинченко-старшему и оттого не принимаемое им.
Леонид Саввич злился и на сына, и на самого себя, потому что никак не мог найти с ним общий язык. Контакт, некогда существовавший между отцом и сыном, был потерян, и сейчас Зинченко не мог определить, когда, во время которого из сотен полетов это произошло.
Что еще больше раздражало – Ирина целиком и полностью была на стороне сына, мешала, не давала Леониду Саввичу проявить свой авторитет, а порой и откровенно его гасила в силу своей женской глупости. Носилась с Валеркой как курица с яйцом, не понимая, что это будущий мужик, а не маменькин сынок. И в то же время постоянно зудела, чтобы муж повлиял на него. Да как он мог это сделать, если сынок полностью был под маминым влиянием, практиковавшим вседозволенность и распущенность?
Ирину, конечно, по-человечески можно было понять. После свадьбы ей никак не удавалось забеременеть, и семь лет прожили они в бесплодном браке. Врачи, санатории, курорты, препараты, процедуры, молитвы – через все это прошли супруги Зинченко, пока в конце концов Леонид твердо не произнес:
– Все, Ира. Хватит себя мучить. Как будет, так и будет.
Он не знал, угомонили ли супругу его слова, однако спустя полгода свершилось чудо: после совместной поездки на море Ирина, не скрывая слез радости в сияющих глазах, объявила ему о том, что к следующей весне у них будет ребенок. Сын. Почему-то оба были в этом уверены, хотя ультразвуковое исследование тогда уже делали в поликлиниках, но Ирина на него не соглашалась, боясь навредить малышу. С первых секунд, узнав о долговыстраданной своей беременности, она тряслась над будущим отпрыском, как над самой большой драгоценностью. Из парикмахерской, где проработала больше десяти лет, тут же уволилась, на четыре месяца раньше официального срока выхода в декрет, и занималась только тем, что ела самые полезные и натуральные продукты, гуляла на свежем воздухе, спала и делала специальную гимнастику строго по науке…
Все это в итоге привело к тому, что в положенный срок мир огласил богатырским криком розовощекий карапуз больше четырех килограммов весом, появившийся на свет, причинив матери немало неприятных минут и болезненных ощущений. Но все это казалось Ирине мелочью. Единожды взяв сына на руки, она расплакалась беззвучными слезами и, как казалось Леониду Саввичу, больше его с этих рук не спускала – в фигуральном смысле, разумеется.
Купания, прогулки, кормежки по часам – таким стал ежедневный распорядок дня. Ирина нянчилась с сыном самозабвенно, отдаваясь этому процессу до последней клетки тела, и была почти невменяема от счастья. Для мужа в этой системе координат места и времени не находилось…