Эхо в тумане
Шрифт:
В эти дни на ум приходила мысль, что и его партбилет будет в одной стопке с комсомольскими, пробитыми пулями, обагренными кровью…
От голода кружилась голова, подташнивало. Несколько раз Колосов принимался грызть ржаной сухарь — из НЗ Сатарова. Болело нёбо, болели десны, и с трудом ворочался распухший язык.
На одном из привалов политрук видел, как Шумейко делил с Зудиным сухарь. Зудин, в свою очередь, переломил сухарь пополам: одну половину оставил себе, вторую отдал собаке.
— Ешь, Барсик. Нам еще шагать да шагать…
Барс
— Товарищ политрук, может, включить радио? — вдруг предложил Шумейко.
— Включайте.
На волне Ленинграда звучала знакомая с детства мелодия. Кто-то пояснил:
— Чайковский. Танец маленьких лебедей. От этой милой музыки плакало сердце…
Группа таяла на глазах. Из семидесяти осталось пятьдесят. Наконец в белесом дымчатом небе показались огни: красные, зеленые, голубые. Они вспыхивали над горизонтом и, описав дугу, медленно гасли.
— Ребята, фронт!
Фронт почему-то оказался на юго-востоке.
Еще двое суток ползли, чтоб услышать орудийный гул. Невдалеке втягивалась в перестрелку группа Кургина — дрались трофейным оружием. Колосов не выдержал, послал Гулина на связь. Его долго не было, а когда вернулся — бойца не узнали. Страшен человек в минуту ярости, в минуту горя — еще страшней.
— Докладывайте!
Гулин молчал. В его словно тронутых пеплом глазах было пламя. Рядом лежали носилки с ранеными. Ребята затаив дыхание выжидающе смотрели на разведчика. Сейчас только он мог принести слово надежды.
Политрук отвел Гулина в сторону.
— Что передал лейтенант Кургин?
— Он… весь исколот… штыками.
— Кто принял командование?
— Я видел только мертвых.
— Местность осмотрели?
— Да. Был ранен Петраков, комсорг Борташевич На них свежие бинты. Их тоже, как и командира…
Гулин заплакал.
Словно не замечая слез своего лучшего бойца, Колосов распорядился:
— Вам придется вернуться. Может, кто жив…
С Гулиным отправились Лукашевич и Хефлинг. Ничего нового они не добавили. Потрясенный виденным Хефлинг говорил:
— Красную Армию победить нельзя.
29
В последний бросок отряд вложил всю силу своей ярости. В карабинах и автоматах патронов не осталось, и на вражеские пулеметы бойцы бросились с ножами. Здесь в рукопашной погибли сержант Лукашевич, разведчик Гулин, комсорг Данилов. Уже в окопе, сбив ногой пулемет, вцепился фашисту в горло Эрик Хефлинг. Его толкали прикладами, кололи штыками. Но и мертвый, он не разжал пальцев.
Пока смельчаки подавляли огневые точки, остальные бойцы торопливо спихивали носилки в глубокую траншею — красноармейцам. Политрука подхватил бородатый старшина. Уже на руках у него он потерял сознание. Очнулся в зеленой палатке лазарета и сразу же принялся расспрашивать, где его люди.
— Здесь они, — отвечал молодой военврач,
В тот же день Василия Колосова увезли в село Пряжу, и там вскоре он встретил знакомого однополчанина. Тот рассказал о событиях, которые произошли в полку, когда отряд был в рейде. Фашисты перешли в контрнаступление внезапно. Пришлось отходить с тяжелыми боями, теряя людей и технику.
— Живы ли Шумейко, Зудин? — допытывался политрук, не в силах скрыть волнение.
— Это те, которые с собакой? — уточнил однополчанин. — Представьте себе, живы. А собака в том, последнем вашем бою выручила ребят. И как выручила! На них наскочил фашист. Так собака не дала ему даже притронуться к автомату… И Шумейко молодец — враз обезоружил!
Рассказал однополчанин и такое:
— На второй день после ухода отряда собака вдруг заметалась, стала остервенело грызть веревку. Повар было подсунул ей котелок с кашей. Да куда там! Собака бесновалась, будто ее огнем пытали. Перегрызла она веревку и махнула по следу — через линию фронта.
— Постойте, когда это было? Во сколько часов?
— Примерно в пять вечера на следующий день.
Политрук вспомнил детали первого дня боя.
— В пять вечера Зудина ранили…
Сто пятьдесят три комсомольца рейдового отряда навсегда остались в лесах и болотах Карелии. Вернувшимся из рейда и выжившим после дистрофии предстояла долгая-долгая война — почти четыре года.
«Красную Армию победить нельзя» — в ушах Колосова звучал голос Эрика Хефлинга, славного немецкого товарища. Вряд ли будет известна его могила, но память о нем не сотрется.
За десять дней, оказывается, можно прожить целую жизнь!
Эпилог
Самолет держал курс на Петрозаводск. Был июль — на всем огромном пространстве северо-запада России господствовала изумительно прекрасная белая ночь.
За иллюминатором, далеко внизу, медленно проплывали зеленые лоскуты хвойных лесов и синевато-пепельные, как дымчатые стекла, большие и малые озера. В них розовой мозаикой дробилась высокая заря, уже не вечерняя, но еще и не утренняя.
«Маяк» только что просигналил полночь, но пассажиры в салоне бодрствовали: все смотрели белую ночь. Светлое небо без единой звездочки, и в полнеба — заря, яркая, броская, как на лубке. Заря отгоняла дрему. Из-за горизонта выплывала Карелия. Самолет пересекал зеркально-чистую Ладогу. По застывшей, спокойной воде легко скользила его стреловидная тень.
Генерал-полковник Василий Антонович Колосов искал взглядом реку Шую. Это на ее болотистых берегах молодой политрук принял боевое крещение. Тогда он был почти в три раза моложе. Ах, эта белая ночь! Давила она, как зависшая осветительная бомба. Стоило над болотом слегка приподняться — и твоя голова становилась для врага мишенью. В карельских лесах фашисты стрелять умели…