Эхо в тумане

Яроцкий Борис Михайлович

И вдруг голос:

— Ребята, самолет! И куда это он на ночь глядя?

Самолет летел тихо, как планер. Он казался розовым. Его беспечный полет продолжался недолго. Где-то близко оглушительно звонко ударила зенитка. Кучные дымы разрывов белесыми шариками легли за фюзеляжем.

— Так и сбить недолго!

Каждый подумал, что это учения. Самолет развернулся и ушел в зарю — на запад. В Стрыйском парке продолжалась музыка. Только мелодия, казалось, была суровей и тоскливей.

Из штаба дивизии

поступила телефонограмма: усилить бдительность. В первом часу ночи небо заполнил тяжелый прерывистый гул. От выстрелов зениток в стеклах домов плясали сполохи. И вот с нарастающим воем с черного неба посыпались бомбы.

Взрывы тряхнули казарму. На асфальт ледяными сосульками посыпались стекла, Завыла сирена. Тревога срывала людей с коек, призывно звала к боевым машинам. Командиры подбегали к дежурному, некоторые почему-то переспрашивали:

— Учебная или боевая?

Никому не хотелось верить, что это уже война. В штаб прибыл широкоскулый монгольского вида командир. Это был старший лейтенант Константин Хорин, комбат. Он передал приказ лейтенанту Гудзю сдать дежурство согласно боевому расчету и следовать в расположение своего взвода.

В ночь на 22 июня командир батальона, как потом он признался, не спал. Привыкший все рассчитывать, он был уверен, что фашисты нападут в неподходящий для нас момент — в субботу или в воскресенье. Он так и сказал: «Нападут, когда порядочные люди отдыхают».

После загрузки боеприпасами взвод управления, которым командовал лейтенант Гудзь, занял свое место в голове колонны. Танкисты чувствовали себя уверенно. К этой неожиданности они были готовы. Взволнованно хвалились:

— Всыплем Гитлеру!

— Теперь-то будем газовать до самого Берлина!

Все рвались в бой. Фашистов ненавидели. Прежде всего за потопленную в крови Испанию, за Польшу.

Далеко, среди крохотных полей, колонну нагнал рассвет. Батальон растянулся по шоссе. Но взводы держались кучно. У Павла Гудзя хозяйство немалое: два средних танка, пять КВ, два броневика и один автомобиль.

По колонне передали: «Впереди — противник. Направление атаки — вдоль шоссе». Первый бой! За спиной всходит солнце, и его лучи озаряют серую ленту дороги, густые заросли лещины, медные телефонные провода, белые хаты утопающих в зелени хуторов.

Павел видит, как по его команде перестраиваются танки: слева — два, справа — два. Его, командирский, — в центре. Машина идет ровно. За рычагами — рассудительный и сметливый механик-водитель Галкин. Ленинградец. Танкист не из обычных. В недавнем прошлом — испытатель КВ.

Глаза, обостренные до предела, выискивают противника. Всюду зелень, зелень… И только вдалеке, на самом пригорке, поваленный синий телефонный столб. Первая мысль: почему синий? Столб резко сдвинулся — повернулся торцом

к танку.

Гудзь, действуя за наводчика, успевает прицелиться. Столб сверкает вспышкой. Гудзь резко нажимает на педаль спуска. Почти одновременно раздается выстрел и оглушающий удар по броне.

В боевом отделении — терпкий, как цинк, запах окалины. В ушных перепонках давящая боль. В мозгу ощутимо пульсирует кровь: голова звенит, но мысль работает торопливо четко, как на полигоне.

Секунда… Вторая… Тишина. Обостряется чувство ожидания следующего удара. Его нет. Рука невольно прикасается к броне: выдержит — не выдержит? Память на мгновение высвечивает давнее.

…Ранняя весна. Земля пахнет оттаявшим прелым листом и конским навозом. Отец в старой, влажной от пота папахе готовится к пахоте, запрягает лошадь — после зимы тощую, слабую, — приговаривая: — «Вытрымай, вытрымай». Лошадь напрягается, поднимает голову, ее красноватые от голода глаза осмысленны. Понимает, значит, чего от нее требует хозяин…

Танк молчал, словно прислушивался к людям, ожидающим следующего удара. На первом часе войны Павел Гудзь ощущал машину, как живое существо. Невольно подумал: «Больно же ей, если даже мы оглохли».

— Живы, товарищи?

— Живы, командир! — Голос механика-водителя бодрый, более того — торжественный. Еще бы! В танк угодил снаряд, и броня выдержала.

— Заводи!

Рокот дизеля — как усиленное в тысячи раз голубиное воркование.

— Заряжай!

Звонко, словно радуясь, щелкает клин затвора

— Вперед!

КВ выходит на обочину. Подминая под себя низкорослые клены, устремляется к пригорку, откуда ударили по танку. Тренированный глаз успевает схватить: какой же это телефонный столб? Это ствол противотанковой пушки!

Сколько раз на полигоне боевую технику условного противника красили в зеленый цвет! А выясняется, у неусловного стволы землисто-синие. Расплата за упрощенчество ждать не заставила…

И все же тот первый снаряд угодил под щит — пушка опрокинулась. Вот она, груда искореженного металла!

Командирский танк переваливает через наспех вырытый окоп. В нише — раскрытый снарядный ящик, в нем, как блики на воде, отсвечивает латунь. КВ выбирается на пригорок. Глаз выхватывает ленту шоссе. Дорога запружена танками и бронетранспортерами, на бортах машин — ядовито-желтые кресты, краска свежая — не раньше как вчера подновляли.

Враг бьет прицельно. От разрывов снарядов броня, кажется, стонет. Но — удивительно! — крепнет уверенность, что ты неуязвим. Работа боя захватывает. Опять в перекрестии прицела — угловатая башня с коротким стволом. Педаль спуска легкая, податливая. Движение ступни — и через секунду струя огня вырывается из короткоствольной башни.