Эгопроза
Шрифт:
Варшава, Zamek Krolewski. Август 1849 года
Парадный кабинет. Высокий неестественно прямой мужчина в мундире, лосинах, сверкающих ботфортах обмахивается веером. Жарко.
Вытер платком пот. Приподнял волосяную накладку на макушке, протер лысину. Подошел к зеркалу, аккуратно поправил паричок.
Голос камер-лакея: Тайный советник Жуковский по вызову вашего императорского величества.
Николай: Минуту.
Несколько раз меняет позу и выражение лица. Сначала застегивает ворот и встает величественно. Потом придает
Николай: Впустить.
Входит Жуковский. Он в мундире и орденской ленте, крахмальных воротничках. Лицо взволнованное, глаза помаргивают.
Жуковский: Государь, позволено ль мне будет высказать бесконечную признательность за то, что невзирая на многозаботность и высокотрудие, ваше величество смогли найти время для…
Николай вскидывает ладонь. Жуковский умолкает на середине фразы.
Николай: Ах, Жуковский, Жуковский. Ты всё тот же. Хорош придворный, кто за сорок лет так и не усвоил, что первым всегда заговаривает царь.
Жуковский испуганно прикрывает рукой рот. Царь улыбается.
Николай: Шучу. Видишь, принимаю тебя запросто, без церемоний. Как старинного друга, по которому очень соскучился. И перед которым могу не изображать грозного василиска. Ты уж, брат, не сплетничай, что у императора под мундиром для осанки корсет. Садись, садись напротив. Дай на тебя посмотреть.
Жуковский осторожно садится.
Николай: Постарел… Да и я, друг мой, пожух, как ношеное голенище. Вдруг порывисто поднимается, раскрывает объятья. Как же я рад тебя видеть, Жуковский! Давай обнимемся.
Жуковский (вскочив и всхлипнув): А я-то, я-то… Государь, я уж и не чаял на сем свете…
Припадает лбом к высочайшему плечу, царь поглаживает старика по спине.
Николай (отстранившись, с укоризной): А кто в том виноват? Сколько раз тебя звали вернуться? Нет, Европа тебе милее.
Жуковский: Для меня не было бы большего счастия чем вернуться на родину! Но жена моя очень слаба здоровьем, врачи опасаются, что ей повредят русские холода.
Николай: На русский мороз есть английское отопление. В девятнадцатом веке живем. В Зимнем в моих апартаментах устроены трубы с горячей водой, есть ватер-клозет. В наши с тобой года главная отрада — теплый нужник. Смеется. Оно дорого, но императорская канцелярия оплатит все расходы. А еще подай ходатайство об аренде. Думаю, тысяч десять годового дохода облегчат тебе обустройство.
Жуковский: Государь! Не знаю, как и… Всхлипывает.
Николай (проникновенно): Брось. Это всего нужнее мне самому — чтоб ты рядом был. Ведь я тоже человек, иной раз так хочется по душе поговорить. Умных-то вокруг много, но с ними по душе не поговоришь, только по уму. Право, Василий Андреевич, возвращайся. Осенью жену по ветрам да дождям не вези, не дай бог простудишь. А вот к следующему лету как дороги подсохнут приезжайте.
Жуковский (слезливо): Ваше величество… Не знаю, за что более благодарить… За высокую честь или за попечение о здоровье моей Лизаветы.
Николай: Полно. Ты мне все равно что родня. Стало быть твоя жена мне свойственница… Весело. Однако я тебя знаю. Ты, поди, для встречи со мной орацию приготовил. Ну витийствуй. Послушаю, како ты ныне веруеши.
Царь садится, жестом приглашает сесть и Жуковского, но тот остается стоять. Утирает платком глаза. Откашливается.
Жуковский: Государь, вашему величеству известно, что я всегда был приверженцем Разума, всегда говорил и писал, что судьба России — стать Европою, что все наши беды от азиатчины. Ныне же у меня открылись очи. Я стал видеть мир человеческий инако. Я заглянул в бездну и ужаснулся. Я вижу, я понял правоту и мудрость русского самодержавия. Точно так же, как понял это Николай Михайлович Карамзин, изучивши российскую историю! Нам нельзя следовать за Европой! Она живет Разумом, а путь этот чреват заблуждениями, ибо земной ум суетен и мелок, вечно руководствуется минутной выгодой. Россия же живет Сердцем и Верой — вот мерила, которые не подведут. Пускай дорога наша трудна, но это из-за того, что она ведет вверх, в гору, к вершинам! В споре между разумом и сердцем мы всегда слушаемся сердца! Оттого Европа сейчас в прахе, а Россия стоит нерушимым утесом!
Николай: Да уж, мы, русские, едем не под горку, обливаемся потом, а то и кровью. Я, брат, иной раз чувствую себя Сизифом, которому нет отдыха… Однако ж твоя аллегория хоть поэтична, но истинной сути моего с Европой противостояния не передает. Дело не в разуме и сердце. Сердце без ума еще опасней, чем ум без сердца. Желаешь знать мою философию, Василий Андреевич? (Жуковский почтительно кивает). Изволь. Гоббсы с новомодными Токвилями пишут чушь, наводят тень на плетень. Есть два пути к государственному благу. Один — через Свободу, другой — через Порядок. Европа околдована первою теорией — мол, дай человекам права свободы, и со временем общество само собою устроится. Оно, конечно, соблазнительно и лестно так думать, но сие — самообман. Человечество — малый ребенок, а детям свободы давать нельзя, они повредят сами себе. Нет, господа гуманисты, до прав и свобод надобно долго расти, учиться. Нужно воспитание, умение, нужна ответственность. Всё это можно приобрести лишь прилежанием и послушанием, через умных и любящих учителей, а еще лучше — чрез заботливого отца, который ежели и накажет своих чад, то для их же пользы, с состраданием. Ибо что за воспитание без строгости? В России самодержец — отец, а подданные — его дети. Они еще совсем малы, не знают даже грамоте, не приобыклись мыть руки и пользоваться горшком. Какие уж тут свободы? Но при мудрости, терпении и доброй воле, да с божьей помощью, мы выпестуем и вырастим сие даровитое, но пока совсем малое чадо. У нас слава богу не Англия и не Америка, перед избирателями крутить хвостом незачем — а то, вишь, они другого правителя выберут. Мы можем мыслить десятилетиями и даже веками. Вот что такое самодержавие и вот тебе вся моя государственная философия.