Ефрейтор Икс

Лексутов Сергей

– Ну и на кой тебе главк?

Брат засмеялся:

– Мне он, действительно, не пришей кобыле хвост… А я ему нужен, он без меня существовать не может, он мной только и кормится. Там же одни дармоеды сидят. Слушай, пойдем, посидим где-нибудь? Место мне забронировано, до отлета еще далеко…

В ресторане, только они сели за столик, к ним порхнула официантка. При ее комплекции, это выглядело устрашающе. Павел впервые в жизни сидел в ресторане и чувствовал себя не в своей тарелке. Брат барственно пошевелил пальцами в перстнях, вальяжно выговорил:

– Чего-нибудь вашего, фирменного, да побольше. Ну, и для бодрости…

Официантку будто сквозняком унесло. Павел разглядывал брата. И что его держит на севере? Денег у него,

хоть граблями греби, положение – только намекни, враз назначат директором любого завода.

– Слушай, Славка, а ты любишь свою работу? Ну, для души она у тебя, или нет?

Брат усмехнулся, смакуя коньяк. Глянув рюмку на свет, пробормотал:

– Дрянь, клопомор… А работой для души, мальчик мой, надо заниматься в свободное от основной работы время. Настоящая работа, это когда под тобой как можно больше, а над тобой как можно меньше.

Павел задумался, глядя в тарелку. Для него не существовало вопроса, любит или не любит он свою работу. Он знал одно, кроме него ее никто не сделает. А он до сих пор к своей работе даже не подступил; кропает никому не нужное, бессмысленно режет животных только затем, чтобы когда-нибудь заняться своим делом.

Проводив брата, он ехал домой, и, глядя в темное окно автобуса, мрачно размышлял: весь мир, как гигантская анатомка, где живые мертвецы обсуждают, осуждают друг друга, препарируют, кости моют… А кто жить хочет, тому за ноги цепляются; куда, мол, лезешь, умный такой… Брат смолоду лямку тянет, как тяжеловоз… А Ирина Дмитриевна смолоду пожить захотела, а получилась одна маета…

Дома Павел постоял над грудой своего снаряжения, махнул рукой и завалился спать, тем более что от обильного ужина и коньяка, глаза слипались. Как всегда собраться ему, потом было некогда, к отъезду он чуть не опоздал. Так что, экспедиция у него началась с безобразного разноса, а закончилась…

Для изучения процессов одичания когда-то окультуренных земель Гонтарь выбрал место давно брошенной деревни. До ближайшего жилья отсюда было добрых полсотни километров, и не верилось, что здесь когда-то жили люди, на лесных полянах паслись коровы, на полях волновались хлеба, по деревенским улицам субботними и воскресными вечерами под переборы гармошек голосисто пели девчата. На этом месте Павла впервые настиг приступ ностальгии. Тогда он вдруг подумал, а устоял ли Курай? Он еще помнил, как над громадным селом, в тихом вечернем воздухе разливались девичьи голоса. В Сыпчугуре не пели, это он точно помнил. Интересно, а была тут церковь? В Курае церкви не было, ее там снесли то ли в тридцатом, то ли в тридцать третьем. На ее месте стояла большая, двухэтажная школа. В первое же лето жизни в Курае, мать подвела Павла к небольшому бугорку в школьном дворе, и сказала:

– Вот здесь лежат поп с попадьей… – больше она ничего не сказала, но Павлу почему-то стало страшно.

Возле бугорка не было ни креста, ни еще чего, что ставят на могилах, только росла стройная лиственница с пышной кроной.

Может, теперь и на месте Курая такие вот холмики, заросшие крапивой, старыми черемухами, горькой полынью, а на полях дружно поднимаются березняки и осинники?

В начале экспедиции Павлу здорово мешало напряжение, ожидание недоброго. Но все шло своим чередом, Гонтарь к Фирсову относился так, как будто ничего и не было у него с Ириной. Павел-то точно знал, что доброжелатели уже давно нашептали, а Гонтарь не такой человек, чтобы без боя отдавать свое… Однако Павел мало-помалу успокоился. К тому же до окончания экспедиции оставались считанные дни. Фирсов несколько раз упрашивал Гонтаря сходить на лося. На сей раз у того имелась лицензия. Но Гонтарь всякий раз отмахивался – много работы.

Тот день был сухой и теплый. Гонтарь из маршрута вернулся рано, вскоре появился и Фирсов. Павел никуда не ходил, потому как программу он уже выполнил. Он лежал в палатке, по плечи, высунувшись наружу и писал. Гонтарь и

Фирсов возились у костра, изредка перебрасываясь короткими фразами. Хотя время ужина еще не подошло, они наскоро перекусили консервами и Гонтарь, подойдя к Павлу, сказал:

– Павел Яковлевич, будьте добры, передайте мне ружье и патронташ.

Павел потянул патронташ лежавший у изголовья постели Гонтаря. Мельком бросил взгляд на дульца латунных гильз, из которых угрожающе выпирали тупые лбы пуль системы Бреннеке. Две гильзы в самом конце патронташа почему-то оказались пустыми. Извлекая из чехла роскошную коллекционную двустволку, Павел мельком подумал, что в этот раз Гонтарь почему-то перешел на латунные гильзы. Раньше он не утруждал себя зарядкой патронов, покупал готовые, с картонными гильзами. К тому же, все охотники знают, что пуля в латунной гильзе болтается, и невозможно получить достаточно точный выстрел.

Затянув патронташ, Гонтарь закинул ружье за плечо, и пошел к лесу, Фирсов, тоже с ружьем, зашагал следом. На окрестных полянах, Павел точно знал, паслось, по крайней мере, два стада лосей, а у самцов уже начался гон. Однако Павел аж подскочил от неожиданности, когда через полчаса над лесом разнесся сохачий рев. Это Гонтарь, отыскав подходящую березу, срезал полосу коры и скрутил "вабу". Эту штуку он умел делать мастерски, и мастерски подражать реву сохатого во время гона.

Вечер затягивал тайгу тишиной, смеркалось. Писать было уже нельзя, и Павел лежал на животе, положив подбородок на скрещенные руки, и наблюдал за студентами. Они деятельно готовились к пиру. Таскали дрова, мыли котлы, запасали воду, кто-то готовил шампуры и глубокомысленно рассуждал, из какого мяса шашлык лучше, из говядины или сохачины. Павел слышал отдаленный сохачий рев, но отличить никак не мог; Гонтарь это в вабу дует, или живой сахатый орет? Через некоторое время отчетливо и уверенно раскатились два выстрела, немного погодя грохнули еще два. Привстав, Павел напряженно прислушивался. Снова торопливо раскатился дуплет. Павел выскочил из палатки. Кто-то весело потирал руки:

– Эх, и попируем!

Схватив прибор ночного видения, Павел крикнул:

– Бармин! Возьми фонарь, и быстро за мной! Остальным из лагеря ни шагу… – и бросился в потемневшую тайгу, на ходу заряжая свою обшарпанную одностволку.

Он бежал мягко, по тигриному, почти бесшумно лавируя между кустов и деревьев. Позади сопел, с треском продираясь сквозь кусты, Бармин – студент-пятикурсник. Тут подумал, что Бармин может сдуру включить фонарь, и тогда тайга превратится в сплошную стену черноты. Крикнул, не оборачиваясь:

– Фонарь без команды не включай!

Бежали они, казалось, бесконечно долго. Павел уже начал опасаться, а не промахнулись ли? Студент уже дышал шумно, с одышкой, и вот-вот готов был отстать, как вдруг впереди послышался треск кустов. Павел резко остановился, верзила Бармин налетел на него, чуть не свалив на землю.

– Тихо ты, носорог…

– Да я нечаянно, Павел Яковлевич…

– Тихо! Замри!

Он навел прибор ночного видения. Навстречу шел человек. Один. Значит, предчувствие не обмануло. Но, что же там произошло? Не дуэль же, в самом деле… Хотя, может и дуэль… Последние полгода у Фирсова вид был, как у влюбленного тетерева. Наконец человек подошел ближе, Павел шепнул:

– Свет…

Яркий луч выхватил из темноты Гонтаря. Выронив ружье от неожиданности, он закрыл лицо руками. И руки, и лицо его были вымазаны чем-то темным, на штормовке тоже расплылось темное пятно. Отведя руку Бармина с фонарем в сторону, Павел шагнул к Гонтарю:

– Что случилось?

Не отнимая от лица, вымазанные кровью руки, Гонтарь выдохнул:

– Валеру сохатый затоптал…

Павла неприятно поразило, что впервые Гонтарь назвал Фирсова по имени. Медленно, борясь с какой-то неприятной истомой, вдруг разлившейся в руках и ногах, поднял руку, забрал фонарь, проговорил севшим голосом: