Джульетта

Фортье Энн

Я смеялась.

–  Жаль, что Шекспир не оставил никаких указаний постановщикам.

–  Почему жаль?
– Он мягко коснулся губами моей шеи.
– Ты, правда, думаешь, что маленький Уильям был лучшим любовником, чем я?

Но конец веселью положила не моя скромность, а непрошеное сиенское благородство.

–  Ты знала, - зарычал Алессандро, прижав мои руки к земле в попытке спасти оставшиеся пуговицы на его рубашке, - что у Колумба шесть лет ушло на открытие Америки?
– Он нависал надо мной воплощенной сдержанностью, а пуля на шнурке раскачивалась между нами как маятник.

–  Что ж он так долго?
– спросила я, любуясь зрелищем его героической борьбы с собой на фоне ярко-синего

неба.

–  Он был итальянским дворянином, - отозвался Алессандро, отвечая не только мне, но и себе.
– А не конкистадором.

–  Да ладно, он искал золото, - сказала я, пытаясь поцеловать его стиснутые губы.
– Как настоящий конкистадор.

–  Сначала - может быть. Но потом… - Он дотянулся рукой и одернул мою юбку пониже.
– Он открыл для себя, как сильно ему нравится исследовать берег и знакомиться с новой, непривычной культурой.

–  Шесть лет - долгий срок, - возразила я, не готовая встать и включаться в реальность.
– Слишком долгий.

–  Нет, - улыбнулся он моему приглашению.
– Шесть сотен лет - долгий срок. Придется тебе потерпеть полчасика и выслушать мой рассказ.

Вино успело нагреться, когда мы, наконец, откупорили бутылку, но это все равно было лучшее вино, которое я когда-либо пробовала: у него был вкус меда и диких трав, любви и головокружительных планов. И сидя на холме, облокотившись об Алессандро, прислонившегося к валуну, я почти верила, что жизнь будет долгой и счастливой и, наконец, найдена молитва, которая умиротворит моих призраков.

–  Ты расстраиваешься, потому что я тебе не открылся, - говорил Алессандро, гладя меня по волосам.
– Ты думаешь, я боялся, что ты влюбишься в имя, а не в человека. На самом деле я опасался, что, услышав мою историю, историю Ромео Марескотти, ты вообще не захочешь со мной знаться.

Я открыла рот, чтоб возразить, но Алессандро, не слушая, продолжал:

–  То, что говорил обо мне твой кузен Пеппо… все это правда. Наверняка психологи могут все объяснить, но в моей семье психологов отродясь не жаловали. Мы никого не привыкли слушать. У Марескотти свои теории, и мы настолько уверены в их правоте, что, как ты заметила, они превращаются в драконов, сидящих у нашей крепости, не позволяя никому ни войти, ни выйти.
– Он сделал паузу, чтобы наполнить мой бокал.
– Вот и допивай остаток. Я за рулем.

–  За рулем?
– засмеялась я.
– Такая осмотрительность несвойственна Ромео Марескотти, о котором говорил Пеппо! Я думала, ты окажешься безрассудным, а ты так меня разочаровал.

–  Не беспокойся, - он притянул меня ближе, - я заглажу свою вину другим способом.

Я потягивала вино, а он рассказывал о своей матери, забеременевшей в семнадцать лет и наотрез отказавшейся назвать имя отца ребенка. Старый Марескотти пришел в бешенство и вышвырнул дочь из дому. Ее приютила школьная подруга матери, Ева-Мария Салимбени. Когда родился Алессандро, Ева-Мария стала его крестной. Именно она настояла, чтобы мальчику дали традиционные семейные имена - Ромео Алессандро - и записали Марескотти, хотя и знала, что у новоиспеченного деда разольется желчь, оттого что незаконнорожденный будет носить его фамилию.

В 1977 году бабушка Алессандро, наконец, убедила деда разрешить дочери и внуку вернуться в Сиену, и мальчика крестили в фонтане Аквилы незадолго до начала Палио. Но в тот год контрада проиграла оба Палио самым позорным образом, и старый Марескотти начал искать виноватого. Узнав, что дочь водила малыша посмотреть конюшню Аквилы перед началом скачек и позволила погладить лошадь, он немедленно поверил, что маленький бастард принес неудачу всей контраде.

Он крикнул дочери забрать мальчишку, уехать в Рим и не возвращаться, пока она не найдет мужа. Так она и сделала - уехала в

Рим и нашла себе мужа, очень хорошего человека, офицера жандармерии. Отчим дал Алессандро свою фамилию, Сантини, и воспитал как собственных сыновей, в любви и строгости. Так Ромео Марескотти стал Алессандро Сантини.

Но все равно каждое лето Алессандро проводил месяц на ферме деда и бабки в Сиене, чтобы познакомиться с кузенами и не торчать в жару в большом городе. Это была идея не деда и не его матери, на этом настояла бабушка. Единственное, в чем ей не удавалось убедить старого Марескотти, - это позволить Алессандро пойти на Палио. Ходили все - кузены, дяди, тетки, а Алессандро сидел дома - дед боялся, что злополучный внучек снова принесет контраде неудачу. По крайней мере, так он говорил. Оставаясь на ферме один-одинешенек, Алессандро устраивал собственные Палио на старой рабочей кобыле. Позже он научился чинить скутеры и мотоциклы, и его Палио стали не менее опасными, чем настоящие.

В конце концов он перестал наезжать в Сиену, где дед всякий раз шпынял его замечаниями в адрес матери, которая, естественно, ни разу не приехала. Алессандро окончил школу и вступил в жандармерию, как отчим и братья. Он делал все, чтобы забыть, что он Ромео Марескотти. Он называл себя Алессандро Сантини и стремился уехать как можно дальше от Сиены, записываясь всякий раз, когда открывался набор, в очередную миротворческую миссию. Так он попал в Ирак, где существенно улучшил свой английский в громогласных спорах с американскими военными подрядчиками и чудом избежал гибели, когда повстанцы взорвали грузовик, начиненный взрывчаткой, у штаб-квартиры итальянских карабинери в Нассирии.

Когда он все же приехал в Сиену, то в ночь перед Палио пришел в конюшню контрады. Он не планировал это заранее, просто не смог удержаться. Лошадей охранял его дядя. Когда Алессандро сказал, кто он такой, дядя пришел в восторг и позволил ему прикоснуться к желто-черной giubetto, куртке жокея, - на счастье.

К сожалению, на следующий день жокей Пантеры - контрады-соперницы - ухватил за эту самую giubetto и замедлил бег лошади настолько, что Аквила проиграла Палио.

На этом месте рассказа я, не утерпев, обернулась и посмотрела на Алессандро:

–  Только не говори, что ты поверил, будто это твоя вина!

Он пожал плечами:

–  А что я должен был думать? Я дотронулся до giubetto и сглазил победу. Даже мой дядя это сказал. И с тех пор мы не выигрывали Палио.

–  Честно говоря… - начала я.

–  Ш-ш!
– Он легонько прикрыл ладонью мне рот.
– Слушай. После этого я надолго уехал и вернулся в Сиену лишь несколько лет назад. Как раз вовремя - дед уже совсем состарился. Помню, он сидел на скамейке, глядя на виноградник, и не слышал меня, пока я не тронул его за плечо. Тогда он повернул голову, взглянул мне в лицо и заплакал от радости. Хороший был день… Мы устроили роскошный обед, а дядя сказал, что больше меня не отпустит. Сперва я не очень хотел оставаться: я никогда не жил в Сиене, и у меня остались плохие воспоминания. Я понимал, что, если узнают, кто я, поползут сплетни. Люди, видишь ли, не забывают прошлое. Я уже собирался уезжать, но тут… Очередные июльские Палио стали худшими скачками для Аквилы за всю историю. По-моему, ни одна контрада не знала такого позорного поражения. Мы вели всю дистанцию, но на последнем повороте нас обошла Пантера и вырвала победу.
– Он вздохнул, заново переживая тот момент.
– Нет ничего хуже, чем вот так продуть. Позор на всю Сиену… На августовских Палио мы пробовали защитить нашу честь, но нашего fantino, жокея, дисквалифицировали на два года. Наказали всю контраду - два года мы не участвовали в скачках. Конечно, все это политические дрязги и борьба контрад, но в моей семье считали, что дело не только в этом.