Джон Браун
Шрифт:
Но вот вошла слегка сутуловатая женщина, и все в комнате словно подтянулись, словно перед лицом ее великого горя захотели забыть о своих собственных горестях. Мэри Дэй, жена капитана, только что потеряла двух сыновей и теперь готовилась потерять мужа.
Хиггинсон осторожно приступил к цели своего приезда. Миссис Браун должна поехать вместе с ним в Чарльз-Таун и уговорить капитана бежать. На нее вся надежда.
– Если отец не соглашается бежать, не нужно настаивать. Это бесцельно, - вмешалась вдруг Энни.
Хиггинсон поглядел на нее,
– Джон не зовет меня к себе, значит, он не хочет, чтоб я приезжала к нему, - сказала жена капитана.
Но тут выступил Сэлмон. Он подошел к матери и погладил ее по гладко зачесанной голове.
– Ты должна поехать, ма, - сказал он твердо.
– Мы должны испробовать все, чтобы спасти отца.
В эту ночь Мэри Дэй позже обычного сидела за вязаньем. Она вязала шерстяные носки мужу, чтобы взять их с собой в чарльз-таунскую тюрьму.
– Я всегда молилась, чтобы Джон был убит в бою и не попал в руки рабовладельцев, - сказала она Хиггинсону, - но теперь, когда я вспоминаю благородные слова о свободе, которые он произнес на суде, я не могу жалеть о том, что случилось... У меня было тринадцать детей, мистер Хиггинсон, большую часть я похоронила, когда они были маленькими. После смерти Оливера и Уатсона их осталось только четверо. Но если мне суждено видеть гибель моего дома и моей семьи, то пусть это принесет хоть какую-нибудь пользу бедным рабам.
Хиггинсон невольно преклонился перед этой женщиной: из какого же материала была создана она и вся ее семья?
Каким-то образом слух о готовящемся приезде жены достиг узника No 18. Мэри Дэй, прибывшей с Хиггинсоном в Бостон, передали его телеграмму:
"Ради бога, не допускайте приезда м-с Браун сюда".
Вслед за телеграммой пришло письмо, адресованное Хиггинсону:
"Дорогой друг, если моя жена приедет сейчас сюда, это только расстроит ее, прибавит мне горя и никак не может подействовать на меня хорошо. Убедите ее остаться дома, хотя бы до тех пор, пока я не дам ей знать о себе. Дома она найдет в тысячу раз больше утешения, чем где бы то ни было. Ее присутствие здесь только увеличило бы мои страдания. Я прошу ее быть спокойной и послушной и не поступать опрометчиво. Я ни в чем не нуждаюсь и чувствовал себя вполне бодрым, пока не услышал, что она собирается сюда. Я прошу ее сдерживаться и оставаться на месте до последних дней этого месяца, не поддаваясь чувству жалости. В этом деле я лучший судья, чем кто бы то ни было. Пожалуйста, перешлите это письмо при первой же возможности моей жене.
В а ш д р у г Д ж о н Б р а у н".
– Все погибло, - сказал Хиггинсон, передавая письмо Мэри Дэй.
Сутулая женщина молча прочла то, что написал ее непреклонный муж. Рот ее вздрагивал, и тяжелая, не женская морщина перерезала ее лоб.
– Видите, я лучше всех знаю Джона, - сказала она почти неслышно, - он не хочет, чтобы его что-нибудь отвлекало в последние минуты. Но он еще позовет меня, я уверена.
И
Этот день наступил. Она получила письмо, помеченное чарльз-таунской тюрьмой, со следами пальцев тюремщика.
"Мэри, если ты готова перенести свидание со мной перед моим концом и приехать сюда, чтобы собрать останки наших дорогих сыновей и твоего мужа (виргинцы позволят тебе это), прошу тебя, приезжай".
Что-то сдавило ей горло, когда она писала прошение на имя губернатора Уайза:
"Прошу о выдаче мне смертных останков моего мужа и сыновей для приличествующего погребения их среди их родственников. Мэри Браун".
Утром 1 декабря будущая вдова капитана приближалась уже к Чарльз-Тауну. В карете сидел капитан милиции, по бокам и сзади скакали десять кавалеристов. Так приказал губернатор. Даже одинокая женщина, погруженная в свое горе, казалась ему опасной.
В конторе тюрьмы ее обыскали. Руки тюремщиков скользили по ее платью, по волосам. Она покорно поворачивалась, безучастная ко всему, кроме одного, - мысли о нем. Наконец длинный серый коридор. Тюремщик останавливается перед дверью No 18. Поворачивается ключ, и Мэри Дэй видит своего мужа.
На нем незнакомая ей куртка, и борода его стала еще длиннее. Он делает два шага ей навстречу, звенят кандалы, он неловко подхватывает их рукой.
– О Джон!
– Мэри!
Они держатся за руки, едкие слезы мешают им глядеть друг на друга.
Браун бережно усаживает жену на табурет, он говорит ей, что совсем спокоен.
– Я прожил долгую жизнь, Мэри. Все, что случилось, - к лучшему...
Голос мужа доносится до нее словно сквозь глубокую воду.
– Я привезла тебе теплые носки, - говорит она машинально.
Браун радуется этому проявлению жизни в ней. Он расспрашивает ее о доме, о детях. Оставили ли они под паром восточное поле? А изгородь исправлена? Когда пойдет в школу Нэл? Он хотел бы, чтобы все его дети получили хорошее образование.
Мэри Дэй трогает рукой его кандалы.
– Это будет завтра, Джон?
Он уклоняется от ответа.
– Скажи, Мэри, ты проклинаешь меня за ту жизнь, которую я тебе создал?
Жена качает головой. Нет, она с самого начала знала, что свобода потребует от нее многих жертв...
– Это будет завтра, Джон?
– настойчиво повторяет она.
Он не успевает ответить. За дверью раздаются шаги.
– Свидание окончено. Карета ждет вас, миссис Браун.
– Подождите, - возбужденно говорит капитан, - разве жена не останется со мной всю эту последнюю ночь?!
– Нет, губернатор не разрешил, - отвечает за дверью равнодушный голос, - есть распоряжение губернатора отправить миссис в Ферри.
Внезапное бешенство овладевает Брауном.
– Распоряжение! Распоряжение на эту ночь!!
– кричит он в исступлении.
– Какой дьявол хочет разлучить меня с женой!.. Я не позволю этого!..