Джон Браун
Шрифт:
Весь путь от тюрьмы до здания суда был оцеплен войсками.
Несколько пушек были направлены на толпу, запрудившую улицы. Все эти предосторожности принимались якобы для того, чтобы не допустить расправы народа с арестованными; на самом же деле власти штата боялись нового выступления и того, что друзья захотят силой освободить Брауна из тюрьмы.
С лязгом отворяются железные двери тюрьмы, толпа подается вперед, неясный гул пробегает по рядам. На пороге появляются двое: высокий, весь обвязанный бинтами белый и молодой негр, заботливо поддерживающий его за плечи. Так вместе они спускаются по ступенькам на улицу,
Зал суда тонул в сизом дыму бесчисленных трубок и сигар. В немытые окна виднелись куски серого неба и такого же серого двора. В этом суде обычно разбирались мелкие земельные тяжбы фермеров, долговые дела, пьяные драки... Впервые стены суда увидели такое собрание государственных чиновников, представителей печати и адвокатуры.
Казалось бы, зачем вести следствие, назначать судебное разбирательство, если все дело и без того ясно и конец Брауна заранее известен последнему мальчишке в стране? Но Америка хотела утвердить за собой славу самой демократической и либеральной страны в мире. Здесь каждый человек имел право быть судимым судом Союза и казнимым главным палачом штата.
Капитана и его бойцов встретили гробовым молчанием: только изредка слышались громкие плевки: это жующие табак упражнялись в своем искусстве.
Клерк зачитал имена подсудимых: Джон Браун, Аарон Стевенс, Эдвин Коппок - белые... Шильдс Грин, Джон Копленд - негры...
Здесь не было еще Кука и Хэзлета, которых искали по всем ближним штатам, так как полагали, что они не могут бежать далеко. Власти считали их одними из главных заговорщиков. Через несколько дней Кука и Хэзлета нашли в Пенсильвании и привезли в ту же чарльз-таунскую тюрьму.
Поднялся секретарь суда.
– Имеют ли подсудимые защитников или хотят, чтобы защиту назначил суд?
Все подсудимые устремили глаза на своего капитана. Браун встал, крепко держась за спинку скамейки. Но он сказал не то, чего от него хотел суд.
– Виргинцы, - начал он, - я не просил пощады, когда меня взяли, я не просил вас тогда пощадить мою жизнь. Но губернатор штата Виргиния заверил меня, что надо мной будет честный суд. Если вы жаждете моей крови, вы можете в любой момент получить ее без этого издевательства, именуемого судом. У меня нет адвоката, я не в силах с кем-либо советоваться, я ничего не знаю о состоянии моих арестованных товарищей и не могу заботиться о своей собственной защите. Память изменяет мне, здоровье мое еще не восстановилось. Существуют обстоятельства, говорящие в нашу пользу. Я привел бы их, если б нас судил честный суд. Но, если все сводится к форме - суд для казни, вы можете избавить себя от хлопот. Я готов к моей судьбе. Я не требую суда. Я прошу даже, чтоб не было ни этой карикатуры на суд, ни оскорблений - ничего подлого и бессовестного. Я настаиваю, чтобы меня избавили от судебного издевательства.
Я не знаю, для чего ведется это следствие и какую пользу извлечет из него страна. Хуже этого издевательства ничего нельзя было выдумать. Только трусливые варвары так оскорбляют тех, кто попал к ним в руки...
Браун, тяжело дыша, опустился на скамейку. Полное молчание встретило его
Судья бесстрастным голосом предложил назначить двух защитников от суда - мистера Ботса и мистера Томаса Грина. Оба были виргинцы, добросовестные и лишенные всякого таланта. Во всяком случае, их прежде всего интересовали те доллары, которые они получат за свое выступление в суде. Четверо подсудимых без возражений согласились передать им свою защиту. Они просили лишь о том, чтобы каждого из них судили порознь. Один Джон Браун остался безучастным; он сидел, низко опустив голову, и, казалось, дремал.
К вечеру следственный суд представил свои заключения главному судье. Паркер подтвердил все три главных пункта обвинения: измена государству, заговор и подстрекательство рабов к восстанию и убийство мирных граждан. Даже одного из этих обвинений было достаточно, чтобы послать подсудимого на виселицу. Не могло быть и тени сомнения в той судьбе, которая ожидала Джона Брауна.
Пушки, направленные на чарльз-таунскую тюрьму в день суда над Брауном, были отнюдь не лишней предосторожностью. Едва весть об аресте Брауна достигла Бостона, аболиционисты - и белые и негры - пришли в сильнейшее волнение. Все понимали, что капитана ждет виселица и что вместе с ним погибнут все мечты об освобождении негров, все лучшие надежды и упования.
Нет, друзья свободы не могут допустить смерти Брауна!
Канзасские негры взывали к своим братьям на Севере: нужно любой ценой спасти капитана!
Через день после начала суда к судье Паркеру явился очень молодой человек и представился: Хойт, адвокат из Массачусетса, прибывший для защиты обвиняемого. "Я подозреваю, что это шпион", - написал прокурор Хэнтер одному из друзей в Вашингтон. Он настаивал, чтобы Паркер потребовал у юноши документы, удостоверяющие его юридическое звание, но судья огрызнулся:
– И так уже весь Север кричит о нашем пристрастии, - и ввел Хойта в состав суда.
Между тем прокурора не обманул его тонкий нюх. Юный Хойт был действительно послан бостонскими аболиционистами с тайным поручением разведать все обстоятельства дела и переговорить с Брауном о побеге. В качестве официального защитника молодой аболиционист мог свободно посещать тюрьму и общаться с арестованными.
Спустя несколько дней бостонские друзья Брауна получили от Хойта обескураживающее письмо:
"...Он категорически отказывается от нашего плана. Ничто из того, что я говорил, не могло поколебать его решения. Он говорит, что не ушел бы из тюрьмы, даже если бы дверь была открыта. Иногда я не совсем его понимаю, но знаю только, что он меня глубоко трогает. Этот человек, один среди лагеря врагов, под угрозой смерти держится так достойно и умно, что рядом с ним все прочие кажутся ничтожными.
Вы не можете себе представить здешнего волнения: весь округ наводнен патрулями, и большие отряды войск постоянно находятся под ружьем. Один он спокоен. Люди здесь жаждут его смерти, но даже и они не могут не признать его исключительного мужества и величия..."