Джон Браун
Шрифт:
И Оливер затих, как Уатсон. Он уже не стонал и не просил, чтобы его пристрелили. Только когда за стеной раздалась частая барабанная дробь, он вдруг приподнялся, словно хотел вскочить, и тут же упал навзничь. Что-то заклокотало у него в горле, голова свесилась на грудь. Джон Браун вздрогнул, пристально посмотрел в его молодое мертвое лицо и опустился на колени.
Обстрел начался не сразу. Морская пехота, которая пришла на рассвете, еще пила кофе, еще завтракала, и к осажденным голодным бойцам доносился запах поджаренного хлеба и каши, доводивший их до исступления.
Моряки
Тысячи людей собрались на Боливарских высотах, на Лоудоновском склоне, на улицах. Из всех окон торчали головы любопытных. Сотни зрителей висели на заборах и на деревьях - все жаждали присутствовать на заключительной сцене этого спектакля. Лишь бы не пропустить ни малейшей подробности финала! "Сыны Виргинии" криком и свистом торопили и подзадоривали моряков.
– Ну-ка, начинайте вашу охоту! Затравите нам этого старого волка Брауна!
Время шло, а наступление все еще не начиналось. Дело было в том, что командование никак не могло решить, кому же вести атаку.
Полковник Ли, одетый в штатское платье, пререкался с полковником Шрайвером, командующим мэрилендской милицией. При этом у обоих на лицах играли любезнейшие улыбки. Быть может, полковнику Шрайверу угодно взяться за это дело? Но полковник Щрайвер охотно уступит эту честь своему уважаемому коллеге, тем более, что коллеге платят за его работу.
– Лейтенант Грин, - сказал, потеряв терпение Ли, - не возьмете ли вы на себя честь выбить этих людей из их гнезда?
Грин, молодой офицер, бывший накануне парламентером, приложил руку к кепи и поблагодарил полковника за высокое доверие. Потом он отобрал наиболее рослых моряков. Тысячи глаз следили за каждым его движением. Грин чувствовал себя как актер в ответственной роли.
Полковник Ли подозвал к себе адъютанта Джеба Стюарта:
– Предъявите им там, в машинной, ультиматум: сдаетесь или нет? Если нет, взмахните шляпой.
Люди на Боливарских высотах, на Лоудоновском склоне, на улицах, в окнах видят, как офицер в шляпе с пером четким шагом пересекает двор арсенала, подходит к двери машинной, стучит. В чуть приоткрывшейся двери показывается сначала взведенный курок карабина, потом высокая фигура старика с белой растрепанной бородой и пронзительными глазами. Минуту старик и Джеб Стюарт смотрят друг на друга.
– Вы уже однажды были у меня в руках, Джон Браун Осоватоми. Это было в Канзасе, - говорит Стюарт надменно.
– Да, но вы тогда не смогли меня одолеть. Я был сильнее вас, отвечает спокойно Браун.
– Вы сдаетесь теперь, здесь?
– Нет, я предпочитаю умереть, но не сдаться.
Джеб Стюарт взмахивает шляпой. Перо чертит в воздухе широкую плавную линию.
– Вперед!
– кричит солдатам Израэль Грин.
– Вперед!
Джон
Черное лицо Императора отливает синевой. Запачканная кровью повязка перерезает лоб. У остальных хмурые, закопченные и сосредоточенные лица. В углу, как груда тряпья, валяются скорченные от страха заложники. В эту, казалось бы, неподходящую минуту Браун вдруг вспоминает себя мальчиком. Вот он, конец Аннибаловой клятвы! Что же, он честно прошел свой путь! Но люди... такие молодые, такие восторженные храбрецы! Он морщится от охватившей его жалости.
– Друзья, постараемся как можно дороже продать нашу жизнь, - говорит он.
– Своей жизнью мы добудем свободу угнетенным! Мужайтесь, люди!
Грохот прерывает его слова. Со стен сыплется штукатурка. Густая известковая пыль смешивается с синим дымом. Это молоты морской пехоты бьют в дверь. Дверь трещит, несколько планок отскакивает от нее.
– Долой рабство!
– кричит в каком-то исступлении Коппок.
– Стреляй, ребята!
Трещат выстрелы. Дым затемняет небо. Вой, крики, гром - все смешивается.
– Да здравствует свобода!
– кричат бойцы сквозь грохот залпов.
– Да здравствует свободная республика!
– Смерть неграм! Долой аболиционистов!
– доносится к ним из-за стены.
Бешено бьет набат. Император, стиснув зубы, сторицей отплачивает за убитых товарищей. Капитан и негр стреляют почти не целясь, но каждая их пуля укладывает кого-нибудь из синих. Волосы Джона Брауна, как дымное облако, поднялись над лбом, борода растрепана. Император крепко обмотал вокруг шеи красный шарф, лицо его осунулось, глаза воспалены. Он механически взводит курок, не чувствуя своего левого локтя и правого плеча и обжигая пальцы о раскалившийся ствол ружья.
Лицо капитана принимает величаво-торжественное выражение.
– Последняя минута близка. Спаси, господи, наши души!
Двери подаются. Сквозь щели уже видны погоны офицеров и потные лица солдат.
– Сейчас конец, капитан.
Только одна пожарная машина сдерживает дверь. Три оставшихся в живых бойца стреляют наугад. Наконец дверь раскалывается и в машинную вливается синяя река мундиров. И сразу утро превращается в ночь. Теперь уже никто не стреляет. Идет беспорядочная свалка, мелькают сабли и кулаки. Исступленно кричат заложники, они рвут из рук солдат оружие, они тоже хотят расправиться с этими проклятыми ворами негров, которые двое суток держали их в плену!
Император заслоняет своим телом капитана. Он мечется в распахнутой рубашке, из которой выглядывает широкая черная грудь. Прищурив один глаз, он стреляет почти в упор в офицера, но десятки рук вышибают у него револьвер, и синие мундиры повисают на нем со всех сторон. Императору удается сбросить с себя четверых, но еще десять наваливаются на него. Синий барахтающийся клубок долго катается по земле, прежде чем солдатам удается связать негра. Джон Браун бросается к нему на помощь, но перед ним вырастает Вашингтон. Аристократ хочет свести счеты с этим узурпатором, захватившим саблю его предка. Он зовет лейтенанта Грина: