Джастин

Ийя Ия

— Отвезешь меня в салон красоты? — спросила Катя утром какого-то там дня. Джереми радостно кивнул.

Она села в кресло в парикмахерской и прикрыла глаза. В последний раз она глядела на себя в зеркало в лифте, поднимающим ее к месту переломных событий. Она боялась взглянуть в него, ей казалось, что она не увидит носа, рта или половину щеки на лице, к которому больно прикасаться. Еще больше её страшило, что она не увидит ничего — пустое место. Её не существует, и отражение в зеркале это подтвердит.

— Джереми, можешь, пожалуйста, уйти, — сказала она другу.

— Ок, —

тот спрыгнул со столика.

Через полчаса он вернулся и ахнул.

— Ну ты даешь!

Она встала с кресла, всё так же, не поднимая век. И попросила отвезти ее в магазин нижнего белья. Она долго рылась в ночных рубашках, старательно избегая зеркал. Ныл живот.

— Давай съездим в другой магазин. Здесь ужасный ассортимент. Знаешь что, поедем в Гринфилд.

Удивленный Джереми не стал возражать. Они ехали по родному Кате району. Ей казалось, что она даже видит в окне автомобиля знакомых. А вон это не Бобби, который отвозил ее домой после закрытия кофейни? Она нежно провела по стеклу.

Вот они проезжают мимо ее дома, она попросила остановиться. Долго смотрела в окна на третьем этаже. Розовые занавески ее комнаты аккуратно прихвачены бантами. Катя закрыла глаза и представила свою кровать с уютным, таким нежным одеялом, оно сладко пахло синтепоном. Старый шкаф с прямоугольными выемками и аляпистым ручками. Раньше в нем складывала свою одежду бабушка, она умерла много лет назад, но нутро шкафа до сих пор хранило ее запах: смесь талька со сладчайшим одеколоном. Катя вспомнила, как переживала, что ее вещи пропахнут старческими запахами и частенько пшикала деревянные полки туалетным освежителем воздуха.

Она зашли в лавку, торгующую дешевым вонючим тряпьем. Посетители оглядывались на нее. Легко нашла то, что не продается в дорогих бутиках с нижним бельем.

Когда они вернулись домой, она распаковала и надела широкую белую ночную рубашку в мелкий зеленый горошек. Рубашка ей была велика на несколько размеров, такие носят старушки со слоновыми ногами. У таких старушек грудь свисают до пупка, поэтому на Катиной груди одеяние топорщилось пустотой.

Она прошла в ванную комнату, Джереми всюду следовал за ней.

Катя осторожно приблизилась к зеркалу и стояла, закрыв глаза, как спортсмен перед нырком с трамплина на олимпийских играх. Она три раза глубоко вдохнула и выдохнула, в четвертый раз набрала полные легкие воздуха и резко распахнула глаза.

На нее смотрела то ли девочка то ли мальчик с круглой головой, покрытой коротким ежиком волос сантиметр длиной. Черные глаза испуганно таращились блюдцами. Лицо разрисовано топографией желтых пятен с черными переходами.

— Разве можно… — медленно произнесла она, — разве можно любить такую.

— Я тебя люблю, — простодушно заметил Джереми.

— Нет, я говорю о любви мужчины к женщине.

— Любую можно полюбить, вообще любую, даже уродину. А ты не уродина, — Джереми сел на крышку унитаза.

— Мне думается… — Катя дыхнула на зеркало и нарисовала на запотевшем слое грустный смайлик, — Мне думается, что если меня кто-то и полюбил бы, в подворотне, а затем

выкинул мое тело на помойку, никто и ухом не повел бы. Мужчины, как сидели в баре, так и продолжали бы пить свой кофе. Женщины болтать за перекуром. Люди даже не замрут на секунду в тот момент, когда жизнь меня покинет. Ни для кого это ничего не изменит. А смысл тогда?

— Ну знаешь ли, — Джереми подтянул к себе колено и обнял его, — Если меня выкинут умирать на помойку, точно так же ни для кого ничего не изменится. И если Джасти. Хотя нет, если Джастина, некоторые еще встанут над помойкой и рукоплескать начнут, и плясать от счастья.

— Так ему и надо, — с силой произнесла Катя.

— Ну, знаешь ли, Катя, вот это и важно. На земном шаре полно людей, что на этой его стороне, что на той, где сейчас ночь. И все они одинаковы, плюс, минус. Род людской. Одним больше, одним меньше. Не имеет значения, будет ли кто-то плакать, когда мы умрем. Нам-то точно будет уж всё равно. Важно другое. Теплота наших сердец. Этот дар не дается просто так, нужно быть благодарным, пока мы способны любить, чувствовать, волноваться, страстно желать счастья другому человеку, не для себя, а для того, другого.

— Говоришь, что библию цитируешь. Любовь долготерпит, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.

— Ну, в общем, не я это придумал.

Вернувшемуся с работы Джастину стрижка понравилась, он пристрастился прижимать к себе Катю и гладить ее голову против ежика, от шеи до затылка.

26. Больница, брат

Лето палило жаром из солнечных батарей, пока не опустела обойма. Наступило прохладное перемирие осени. Мирные жители вновь заселили опустевший на время дом: в колледж вернулись студенты.

Для Кати, которой с рождения комфортно быть неприметной, настали неуютные времена. Человеку легко оказаться в центре внимания, и зря, что люди равнодушны к кому-либо, кто не они. Надеть ярко-малиновые колготки, пройтись на ходулях, постричься налысо. Акт протеста, в том виде, что был доступен Кате, обернулся дополнительными последствиями. Незнакомцы всего лишь таращились, оглядывались и провожали глазами, друзья строили шутливые догадки: переболела тифом, подхватила педикулез, свихнулась, заучилась на каникулах.

— Скажи мне, что случилось? — настойчиво шептала Энн, Катя качала головой.

Эмили предпочитала, чтобы внимание доставалось ей, поэтому игнорировала и злилась.

В первый же день осеннего семестра произошло событие, изменившее траекторию жизни Кати. По традиции, событие началось с телефонного звонка. Вернее, всё началось с того, что маленький Закери заболел, да так сильно, что перестал интересоваться любимыми желейными конфетами, забросил самолетик. Врач, к которому повезла Закери испуганная мама, определил простудное заболевание. Но выписанное лечение не помогало сбить горячку, мальчик безучастно лежал в постели и большую часть суток спал. На пятый день болезни малыш не смог подняться в туалет, вот тут и прозвенел телефонный звонок отчаявшейся матери.