Джастин
Шрифт:
В другом лагере уже давно не перешептывались, сидели, обхватив ладонями щеки.
Катя снова вернулась к воспоминаниям. Брат новорожденный — фотографическое воспоминание, брат упал с пеленального столика — Катина вина и загипсованная ручка, брат слушает сказку — теплое одеяльце и палец во рту, брат раздает игрушки на площадке — первые друзья и любопытные детские глазки, день рождение брата…
Мистер Вуд встал и направился к ним. Он подошел к журнальному столику, наклонился над неопрятной стопкой изданий. Словно бы случайно двинул ногой столик. Край
— Доченька. Дочка. — Он медленно тер ребро ладони, — Ты меня расстроила. Не представляешь как. Маму расстроила. Мы постоянно спрашиваем друг друга, что плохого тебе сделали, чем обделили тебя, что не додали. Почему ты бросила нас, встретив первого встречного? Каждый вечер мы садимся ужинать, задаем эти вопросы и не находим ответа. Мы забыли, каково это — смеяться, радоваться, улыбаться.
Катя вспомнила обычный семейный ужин. Папа не сводит глаз с телевизора, он подносит вилку ко рту, кусочки еды падает с вилки на стол или брюки. Мама постоянно вскакивает, чтобы заварить чай или отнести пустые тарелки, подмести возле папы, покрикивает на Закери, отдает указания Кати.
— Папа, как ты можешь такое говорить? Вы мне ничего плохого не сделали. Я очень скучаю.
— Почему же ты не пришла, не поговорила со мной, не повинилась? Неужели этот, — мистер Вуд кивнул в сторону оставленного на столике стакана с чаем, — так привлекательно состоятелен, что ты забыла свою семью, будто нас и не было никогда в твоей жизни.
Катя смотрела на Джастина. Тот что-то говорил ее маме. Ухмылка не покидала уголок рта. Мамины губы вытянулись проволочным прутиком.
— Папа, давай потом поговорим. Я так переживаю за Закери, что не могу о другом думать.
— Как скажешь.
Мистер Вуд громко вдохнул воздух, оттолкнулся кулаками от сиденья и поднялся.
Дверь операционной открылась. Вышла медсестра, улыбнувшись, она заторопилась по коридору. Из двери показалась рука с мешочком, наполненным желтым с красными жилками содержимым. Затем показался врач. Катя с родителями подбежали к нему.
— Вот это было в животике гебенка. — Доктор поднял повыше мешочек. — Опегация сложная, но мы с Заком спгавились.
Катя побежала к Джастину, который оставался сидеть на диване. Она схватила его руки и прижала к щеке. Он смотрел на нее, улыбаясь, затем притянул к себе и обнял.
27. Подсчет голосов
Мистер Дуглас расчертил белую доску маркером. Красным цветом он написал наверху слово “против”, рядышком зеленым — “за”.
— Итак, Рерайта и Карли я сразу заношу в левую колонку, себя в правую.
— Мой голос не учитывается, верно? — Джастин прижимал скрещенные руки к груди. — Голосование через две недели, я не успею вступить в наследство.
В кабинет с подносом в руках зашла миссис Дуглас. Разливая чай в чашки, она косилась на доску на стене.
— Ты
— Спасибо, Мэри, — улыбнулся Джастин, — Но я не уверен. Покупая долю в компании, люди не приобретают долю ума бонусом.
— Купера, Грина и Бонамичи я сразу запишу под собой, — мистер Дуглас бегло писал на доске, — Я прощупал почву. Они не хотят тратить свое время на углубление в вопросы компании. Чтобы выбрать нового директора, необходимо изучать кандидатуры. Достойной смены, кстати, нет. Пока размер дивидендов растет, их всё устраивает. А Рерайт им неприятен.
— Митчела к Рерайтам добавь. Несколько месяцев назад он попросил взять его невесту в IT отдел. Эта дура полдня искала кнопку, чтобы компьютер включить. К сожалению, она всё-таки ее нашла, и удалила реестр клиентов. Я ее сразу уволил.
— Ну, тогда я к ним и Томпсона добавлю. Они с Митчелом как близнецы — везде вместе.
Мистер Дуглас отступил пару метров от доски, чтобы оценить целиком картину распределения голосов. Затем вернулся и записал в левую колонку еще одну фамилию.
— За голос Малиновски нужно побороться, его 5 % смогут создать перевес. Подумай, что мы можем ему предложить.
Против
Рерайт -10 %
Карли 10 %
Малиновски 5 %
Томпсон 5 %
Митчел 5 %
За
Дуглас — 10 %
Купер 5 %
Грин 5 %
Бонамичи 5 %
Миссис Андервуд 10 %
Коэн 25 % + 5 %
Посредине доски под всеми фамилиями Дэвид Дуглас написал крупно: Андервуд, и несколько раз обвел фамилию, сильно нажимая маркером. Он присел рядом с Джастином на диванчик и, хлебнув чая, резюмировал:
— Итого: 35 % голосов против 25 %. Миссис Андервуд и ее 10 % решают итог голосования. Она хорошо к тебе относится, но будет голосовать, как скажет Рерайт. Он меценат ее творческих проектов, к тому же они дальние родственники.
— Почему же он не купит ее долю? — Джастин поднес чашку ко рту, но та оказалась пустой. — Она говорила мне, что ей нужны деньги для открытия Академии актеров.
— Наверное, потому что она ее не продает.
— Ей давно не интересны дела компании. Она решила, что рождена для искусства. Я поговорю с ней, объясню, что с ее проектами не ладится, потому что она не готова отпустить старое. Как только Эирспарк отойдет в прошлое — ей откроются новые двери. А к новым дверям приложатся деньги от продажи доли. Я дам больше чем Рерайт.
— Согласен, ее можно убедить, — мистер Дуглас включил свет, предварительно опустив жалюзи, — Заметил, что стало раньше темнеть?
Джастин резко тряхнул головой в сторону, откидывал несуществующую челку.
— А зря не замечаешь. Нужно иногда останавливаться, заземляться, наблюдать. — Дуглас обвел рукой комнату. — Ум проясняется. Лучшие идеи, что до этого толпились за суматохой мыслей, выплывают на поверхность.
— Хотя, зачем я тебя учу, — продолжил он, — сам до этого дойдешь.