Дюна
Шрифт:
— Почему он уверен, что на нашей громыхалке были фримены? — спросил тот.
— Они соответствуют описанию, — ответил Пол.
Кайнс фыркнул:
— Как можно узнать сверху, фримены они или нет? — Он поглядел на высокого. — Ты! Отвечай. Кто они?
— Приятели одного из наших, — ответил высокий. — Приходили из деревни глянуть на специевые пески.
Кайнс отвернулся. Фримены.
Но слова пророчества он помнил: «И будет Лисан-аль-Гаиб видеть сквозь все пелены».
— Сейчас они, должно быть, уже мертвы, молодой сир, — проговорил высокий, — будем поминать их только
Но Пол слышал обман в их голосах, чувствовал угрозу, которая заставила Холлека инстинктивно занять оборонительную позицию.
Пол сухо ответил:
— Это ужасно — умереть в таком месте.
Не поворачивая головы, Кайнс произнес:
— Если Бог назначил твари своей место ее смерти, делает он, чтобы возжелала она прийти в это место.
Лето сурово глянул на Кайнса.
Выдержав этот взгляд, Кайнс понял, что его кое-что смущает. — «Этот герцог беспокоился не о грузе специи — о людях. Чтобы спасти людей, он рисковал жизнью… и жизнью сына к тому же. От потери краулера он отмахнулся. Но угроза жизням людей привела его в ярость. Такому вождю будут повиноваться с фанатической преданностью. Его будет трудно победить… — И против собственной воли и всех предыдущих суждений Кайнс признался себе — Мне нравится этот герцог».
***
Ощущение своего величия человеком — вещь переменчивая, оно не всегда постоянно. Частью оно зависит от миротворящей способности людского воображения. Человек в состоянии величия должен симпатизировать своему мифу. Но при этом должен быть настроен весьма сардонически. Только скепсис избавит его от веры в собственные претензии. Только это чувство позволит ему развиваться и дальше. Иначе… он просто погибнет.
В обеденном зале арракейнской резиденции плавучие лампы уже разгоняли ранние сумерки. Отблески света золотили и бычью голову, и кровавые пятна на концах рогов, и темные масляные краски портрета старого герцога.
Под этими талисманами на белом полотне сверкало полировкой фамильное серебро Атридесов, в строгом порядке расставленное вдоль громадного стола, — архипелаги приборов возле хрустальных бокалов, каждый напротив тяжелого дубового кресла. Центральная люстра классического стиля еще не была зажжена, и цепь ее тонула в тени над потолком, где прятался автоматический ядоискатель.
Пришедший с последней проверкой герцог остановился в дверях и вдруг подумал о ядоискателях и их роли в жизни общества.
«Цельная картина, — размышлял он. — Нас выдает уже сам язык: столько слов и определений, связанных со способами осуществления этой коварной смерти. Что вам угодно? Чомурки? — Яд в питье? Или же вам нужен аумас — яд в пище?»
Он качнул головой.
Возле каждой тарелки на длинном столе стоял изящный флакон с водой. Бедной арракейнской семье воды хватило бы, как подсчитал герцог, на год жизни.
По сторонам дверного проема, в котором он стоял, располагались широкие желто-зеленые с пышной лепниной чаши для омовения рук. Рядом с каждой была вешалка для полотенец. По обычаю, пояснила домоправительница,
«Как характерно для файфа Харконненов, — подумал герцог, — предусмотрены все степени падения духа». Он глубоко вздохнул, почувствовав, как пробуждается ненависть.
Отныне обычай этот следует прекратить.
Он дождался, пока в двери, ведущей на кухню, появилась служанка — одна из тех корявых старух, которых рекомендовала домоправительница. Герцог поманил ее к себе рукой. Она скользнула из тени на свет, торопливо обогнула стол, и он увидел на морщинистом лице все те же глаза — синева в синеве.
— Что угодно милорду? — спросила она, склонив голову и прикрыв ладонью глаза.
Он показал:
— Пусть эти чаши и полотенца уберут.
— Но… Благороднорожденный… — она глянула вверх, открыв в изумлении рот.
— Я знаю про обычай, — отрубил он. — Вынести эти чаши к входной двери. И пусть, пока мы обедаем, каждый просящий получает по полному стакану воды. Понятно?
Ее морщинистое лицо не скрывало эмоций разочарования, гнева…
Внезапно Лето понял, что она собиралась продать отжатую воду из захватанных полотенец каким-нибудь беднякам за несколько медяков. Может быть, и это тоже обычай?
Лицо его помрачнело, и он пробормотал:
— Я поставлю стражу проследить, чтобы мои приказания были исполнены в точности и дословно.
Он обернулся и направился коридором к Большому залу. Словно беззубое шамканье старухи, шелестели воспоминания. Вода и волны, трава — не вездесущий песок, ослепительное лето вокруг, — и так год за годом.
И все.
«Я старею, — подумал он. — Смерть тронула меня своей холодной рукой. И в чем же? В старушечьей жадности?»
В Большом зале смешанная группа окружила перед камином леди Джессику. В очаге потрескивал открытый огонь, оранжевый свет озарял дорогие ткани, поблескивал на ожерельях и иных драгоценностях. В этой группе он узнал владельца фабрики конденскостюмов в Картаге, торговца привозными электронными приборами, поставщика воды, летняя дача которого была рядом с его фабрикой у северной полярной шапки; представителя банка Гильдии (этот был худ и держался отчужденно), худощавую строгую женщину, чей эскорт обслуживал инопланетных путешественников, совмещая, по слухам, это занятие с разного рода контрабандой, шпионажем и шантажом.
Большинство женщин в этом зале принадлежали к одному типу, — картинно и подчеркнуто подающих себя, — странная смесь неприступности и чувственности.
Но и не будучи хозяйкой, Джессика затмевала бы всех остальных. На ней не было драгоценностей, она предпочла сегодня теплые тона, длинное платье цвета огня и коричневую, как земля, ленту в бронзовых волосах.
Он понял, что она хочет его слегка поддразнить, — легкая месть за небольшую холодность. Она прекрасно знала, что ему нравятся на ней такие одежды, — он всегда воспринимал ее в жарких и теплых цветах.