Дюна
Шрифт:
— Значит ли это, что Дункан добился успеха? — спросила она. — Они заключили союз с нами?
— Пока не могу сказать ничего определенного, — ответил он. — По мнению Дункана, фримены хотят какое-то время понаблюдать за нами. Но обещали соблюдать перемирие и не делать набегов на дальние деревни все время перехода. Этот факт важнее, чем может показаться. Хават утверждает, что фримены были глубокой занозой в боку Харконненов и степень причиняемого ими ущерба держалась в глубоком секрете. Барону невыгодно, если император узнает о немощности войск Харконненов.
— Домоправительница из фрименов, — удивилась Джессика,
— Пусть внешний вид этих людей не обманет тебя, — сказал он, — в них скрыта сила и здоровая жизнестойкость. Я думаю, в этих людях заключено все, что нам нужно.
— Опасная игра, — возразила она.
— Давай не будем повторяться, — ответил он. Она выдавила улыбку.
— Приходится, вне сомнения. — И быстро проделала весь обряд приведения себя в спокойствие: два глубоких вздоха, потом, мысленно, ритуальные фразы… и наконец сказала — Я собираюсь распределять комнаты, какие у тебя пожелания?
— Научи меня когда-нибудь этому, — сказал он, — умению забывать любые заботы, обращаясь к повседневным делам. Тоже, должно быть, фокус Бинэ Гессерит.
— Женский фокус, — отвечала она. Он улыбнулся:
— Хорошо, давай о комнатах… Проверь, чтобы рядом с моими спальными помещениями оказался небольшой кабинет. Возни с бумагами здесь окажется больше, чем на Каладане. И комната для охраны, конечно. Чтобы охранять кабинет. А о безопасности дома не беспокойся. Люди Хавата проверили все, от подвала до чердаков.
— Не сомневаюсь.
Он глянул на наручные часы.
— Проследи, чтобы все часы в доме были переведены на местное арракейнское время. Я выделил техника для этого. Он скоро подойдет, — герцог отвел прядь волос со лба. — А теперь я должен вернуться на посадочное поле. Второй челнок вот-вот приземлится.
— Разве Хават не сумеет их встретить, мой господин? Ты так устал.
— Наш добрый Сафир занят еще больше, чем я. Ты знаешь, Харконнены буквально нашпиговали всю планету прощальными подарками. И тому же я должен попытаться уговорить остаться хоть кого-нибудь из опытных охотников за специей. Ты ведь знаешь, у них есть право выбора при смене файфа… а этого планетолога, которого император и Ландсраад назначили судьей перемены, не подкупишь. Он разрешает выбор. И более восьмисот пар опытных рабочих рук собираются отъехать с ближайшим челноком, а корабль Гильдии ждет.
— Господин мой… — она в нерешительности умолкла.
— Да?
«От попыток обезопасить для нас эту планету его не следует отговаривать, — подумала она. — И я не имею права использовать на нем приемы Ордена».
— В какое время ты собираешься обедать? «Она вовсе не это собиралась сказать, — подумал он. — Ах-х, моя Джессика, если бы мы вдруг очутились вдвоем где-нибудь вдалеке от этого ужасного места… вдвоем, без тревог и забот!»
— Я пообедаю с офицерами на поле, — сказал он. — Жди меня очень поздно. И… ах, да, я пришлю за Полом машину с охраной. Я хочу, чтобы он поприсутствовал на нашем совещании по стратегическим вопросам.
Он прочистил горло, словно собираясь еще что-то сказать, потом, не произнеся ни слова, повернулся и зашагал к выходу, откуда опять доносился стук разгружаемых ящиков. Вновь прогудел его строгий и повелительный голос, таким тоном он всегда приказывал слугам в спешке:
— Леди Джессика одна в Большом зале.
Хлопнула входная дверь.
Джессика обернулась, глянула на портрет отца герцога. Он принадлежал кисти знаменитого художника Албе, написавшего старого герцога еще не старым. Он был изображен в костюме матадора, через левую руку был переброшен красный плащ с капюшоном. Лицо казалось молодым, едва ли старше нынешнего Лето, — те же ястребиные черты, такой же взгляд серых глаз. Стиснув кулаки, она негодуя смотрела на портрет.
— Проклятый! Проклятый! Проклятый! — прошептала она.
— Что угодно приказать, благородная?
Прозвенел тонкий женский голос.
Джессика резко повернулась, перед ней стояла узловатая женщина в бесформенном, похожем на мешок, коричневом одеянии бонда. Женщина эта была столь же морщиниста и суха, как и все в той толпе, что приветствовала их утром по дороге от посадочного поля. Все местные жители, которых Джессика видела на этой планете, казались иссушенными, как чернослив, и истощенными голодом. Но Лето говорил, что они сильны и жизнестойки. И конечно, глаза… глубочайшая темная синева без белков… таинственные, прячущие все глаза. Джессика заставила себя не вглядываться в лицо.
Женщина отвесила короткий поклон и сказала:
— Меня зовут Шадут Мейпс, благородная. Каковы будут ваши приказы?
— Можешь обращаться ко мне «миледи», — ответила Джессика, — я не благородная по рождению. Я — обязанная, наложница герцога Лето.
Вновь то ли поклон, то ли кивок, и женщина лукаво глянула снизу вверх на Джессику:
— Значит, есть и жена?
— Нет, и не было никогда. Для герцога я… единственная подруга и мать его наследника.
Говоря эти слова, Джессика внутренне усмехнулась над гордостью, крывшейся за такими речами. «Что там говорил Блаженный Августин? — спросила она себя. — «Ум командует телом, и оно повинуется. Ум приказывает себе — и сталкивается с неповиновением». Да… теперь я сталкиваюсь все с большим сопротивлением. Сама бы я спокойно отступила».
Странный крик донесся с дороги около дома. Слова повторялись: «Суу-суу. Суук! Суу-суу-суук!» Потом: «Икхут-эй!» И снова: «Суу-суу-суук!»
— Что это? — спросила Джессика. — Я слыхала этот крик несколько раз утром, когда мы ехали по улице.
— Просто продавец воды, миледи. Вам они ни к чему. Цистерна в доме вмещает пятьдесят тысяч литров воды, и ее всегда держат полной. — Она опустила взгляд. — Знаете ли, миледи, здесь можно даже не надевать конденскостюма и остаться в живых.
Джессика колебалась, не решаясь немедленно повыспросить все нужное у женщины из Вольного народа. Но необходимость приводить дом в порядок была важнее. И все же ей стало несколько не по себе от мысли, что основной мерой благосостояния здесь является вода.
— Муж мой сказал мне, что твой титул — Шадут, — заметила Джессика, — я узнала это слово. Оно очень древнее.
— Значит, вы знаете и древние языки? — спросила Мейпс, с непонятным вниманием дожидаясь ответа.
— Языки — первая ступень в знаниях Бинэ Гессерит, — сказала Джессика. — Мне известны и Ботани Джиб, и Чакобса, и все охотничьи языки.
Мейпс кивнула:
— Легенда говорит то же самое.
Джессика удивилась сама себе: «Зачем я говорю эту чепуху? Но Бинэ Гессерит следуют обстоятельствам, и пути наши извилисты».